Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– О, всем известно, что это написал Шекспир, но мистер Кук – насмешник не хуже вас: он клянётся, будто это его работа.

– Великие всегда изъясняются красочно, – в отчаянии пояснил Эбенезер. – Возможно, на первый взгляд это кажется насмешкой, но за нею кроется довольно глубокая мысль: Лауреат подразумевает, что в служении Музе один великий поэт ощущает столь тесное родство с другим, что Уилл Шекспир и Эбен Кук становятся как бы одним лицом!

– Значит, я проиграл, – вздохнул капитан, больше отзываясь на слова мисс Роботэм, нежели Эбенезера. – В дальнейшем, – пообещал он Бертрану, – я не полезу не в своё дело, и пусть учёность остаётся учёным.

– Боже упаси! – рассмеялся Бертран. На стойку, сделанную Эбенезером, он не обратил ни малейшего внимания. – Я достаточно много теряю на вашем мореходстве и без ставок против вас!

Затем капитан Мич заявил, подмигнув, что все деньги находятся у него в каюте, и мисс Роботэм удалилась за выигрышем, повиснув на его руке.

Бертран проводил их завистливым взглядом.

– Богом клянусь, что за сочная штучка!

– Хватит этого! – простонал Эбенезер, как только пара отошла достаточно далеко. – Ты полностью расстроил наши замыслы! – Он вновь повернулся к океану и утопил лицо в ладонях.

– Что? Да нисколько! Видели, как она замурчала, когда я почесал ей горлышко?

– Ты обращался с ней как с грошовой шлюхой!

– Не хуже, чем она того стоит, – сказал Бертран. – Думаете, они сейчас с Мичем в картишки играют?

– Но её отец – полковник Роботэм из графства Талбот, заседающий в Совете Мэриленда!

На Бертрана это не произвело впечатления.

– Я достаточно хорошо его знаю. Должен сказать, что странный же он отец, коли слушает дочкину болтовню о бестиях и развратницах, да цитирует за столом её непристойные стихи.

– Помилуй нас Бог! – вскричал Лауреат. – Если ты не выдашь себя и меня своими ляпсусами, то добьёшься, что нас выпорют кнутом за твоё поведение! Боже, ни слова больше об утончённости лакея, я достаточно насмотрелся на неё, а также на его невежество!

– Ах, да возьмите себя в руки, – сказал Бертран. – Я же играл Лауреата, а не лакея, иначе утончённости было бы с избытком. Я знал, что делать.

– Ты знал…

– Что касается этих самых шуточек и книжных бесед, которым вы, тонкая публика придаёте такое значение, – сварливо продолжил Бертран, – то любой джентльменский джентльмен навроде меня, который стоял в отдалении и видал картину со стороны, может сказать, что цель всего этого – выяснить чувства другого человека по какому-то вопросу, а затем заявить о более умном чувстве самому. Тут кроется разница между простой и мозговитой публикой: если угодно знать, она состоит в том, что простому человеку важна ваша позиция, но ему насрать почему вы её занимаете, тогда как умника не заботит ваша точка зрения, лишь бы вы отстаивали её хорошо. Вдобавок к этому, любой лакей вам скажет, что у большинства вещей, о которых говорят люди, имеются только две стороны своего названия, и на каждой ступени лестницы мудрости одна из них преподносится, словно единственно верная, а другая – выше и ниже.

– Лестница мудрости! Что это за безумие? – вопросил Эбенезер.

– Исключительно всемирное, сэр. Давайте, рассмотрим парик, ибо в Лондоне возникает вопрос, какой носить – боб или алонжевый, с кудрями до плеч. Простой торговец не испытывает любви к моде и носит на естественной шевелюре парик-боб, в котором легче трудиться, но дайте ему десять фунтов да пару недель праздности, так он отправится в лавку за огромной французской копной и полупеком[138] пудры – сам чёрт ему не брат! Возьмём тогда десяток таких бездельников; самый шустрый покупает боб, высокопарно разглагольствуя о тирании моды – а то я не слышал! – и считает себя настолько выше своих товарищей с алонжевыми, насколько они себя – выше купеческих сынков и стриженых подмастерьев. Но стоит подняться ступенью выше, и перед нами снова алонжевый – на мудреце, который повидал столько обкорнанных париков, прикидывающихся умниками, что знает – дело сугубо в практичности, и нарекается мудрее всех за то, что выставляет на общее обозрение их позор. Однако над ним вновь оказывается боб на темени какого-нибудь философа, а выше – пресловутый алонжевый и так далее. Или взять французский вопрос: деревенщина двумя руками за Англию и любого француза полагает самим дьяволом, но вот этот малый проживёт в Лондоне год и уже зубоскалит над простецкими рассуждениями односельчан. Затем появляется человек, который прошёл такой путь, и говорит: «Чума на это пустое тю-тю, ля-ля! Англия – вот слово и дело!» – а вслед за ним приходит некто, побывавший за границей, и настаивает, что для того, кто постранствовал, нет никакого «тю-тю, ля-ля», ибо не существует народа умнее французов, против которых английский обыватель – сиволапый мужлан. Далее приходит человек, повидавший не только Францию, а все благословенные страны на земном шаре; он заявляет, что подобную хвалу Парижу поёт лишь путешественник-новичок, а тот, кто странствовал везде, возвращается домой, в Англию, и всю цивилизацию приносит в сердце своём. Но после него возникает серьёзный философ-скептик, который не считает правой ни одну из сторон, а следом – другой, ещё величественнее, знающий, что ни одна сторона не права, но всё-таки принимающий какую-либо из них ради заумной чуши, а дальше появляется умудрённый святой, который говорит, что навсегда оставил всякие разговоры о войнах да королях, и прославляется за добродетель. А после него…

– Достаточно, заклинаю тебя! – вскричал Эбенезер. – У меня голова идёт кругом! Ради Бога, к чему ты клонишь?

– Только к тому, о чём уже высказался, сэр: что пусть вы погуляли по миру, испортили зрение книгами, отшлифовали мозги в умной компании – на всякое ваше «да» найдётся «нет» из уст человека, который лишь каплю проще, а также того, кто лишь каплю умнее, а значит умных людей заботит больше не то, что вы думаете, а то, почему вы так думаете. Именно это меня и спасает.

Но Эбенезер не понял, почему.

– Полагаю, это погубит тебя! Глупец может повторять, как попугай, суждение мудреца, но никогда его не отстоит.

– И только глупец будет пробовать это сделать, – заметил Бертран, воздевая палец. – Поэту незачем.

Эбенезер задёргался лицом.

– Сэр, я имею в виду, что когда они приступают ко мне с каким-нибудь могучим вопросом – только вчера, например, попросили высказаться насчёт ведьмовства, верю я в него или нет – ну так я лишь улыбнулся особой улыбкой и ответил: «Почему бы и нет?» – и