Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

чайки – на то, что схватят? Разве все мы не игроки, которые тягаются с океаном и ставят на сей деревянный корабль? Нет, сама жизнь есть не что иное, как пожизненная игра, ведь правда? С момента зачатия наше бытие на кону; каждый приём пищи, каждый шаг, каждый поворот – это вызов смерти; все люди – заложники случая, если не самоубийцы, и даже самоубийце приходится держать пари, что ада не существует и ему там не жариться. Таким образом, тот, кто любит жизнь, поневоле любит играть, ибо он – возлюбленный Госпожи Случайности. Более того: любой игрок – оптимист, ибо никто не заключает пари, рассчитывая на проигрыш.

– Значит, вы почитаете азартные игры? – просиял Бертран.

– Но-но, – предостерёг Лауреат. Он склонил набок голову, погрозил пальцем и привёл пословицу, которая безотчётно вогнала его в краску. – «В лесную чащу ведёт не одна тропинка». С тем же успехом позволительно утверждать, что игрок – пессимистичный атеист, ведь он ни во что не ставит человеческую волю. Держать пари – значит допускать верховенство случая решительно во всём, а это равноценно утверждению, что Бог ни на что не влияет.

– Тогда выходит, что вы их всё же не одобряете?..

– Постой, не спеши: с тем же успехом можно сказать обратное: мол, вашему материалисту гоббсовского толка никогда не быть игроком, ибо никто не играет, не веря в удачу, а верить в удачу означает отрицать слепой случай и холодный детерминизм, равно как и материалистический порядок вещей. Короче говоря, кто говорит «да» Удаче, тот так же Богу говорит «да», и наоборот.

– Ради всего святого! – вскричал Бертран уже куда менее почтительно, чем поначалу. – Так что же думаете об играх вы – да или нет?

Но Эбенезера не удалось продавить.

– Это один из тех вопросов, у которых много аспектов, – произнёс он блаженно и вновь переключил внимание на чаек.

Вопреки ожиданиям, его положение на борту «Посейдона» ни в коей мере не казалось неприятным. Он утвердился в роли не просто какого-то слуги, а своего рода секретаря при Лауреате, в каковом статусе его допустили на квартердек бок о бок с Бертраном и разрешили ограниченное общение с джентльменами; нужды скрывать образованность у него не было, так как то положение, на которое он претендовал, часто занимали неимущие грамотеи, а выставляя Бертрана надменным, неразговорчивым гением, он надеялся получить возможность почаще говорить от его имени и тем обеспечивать их маскировку. Кроме того, Эбенезер мог уделять сколько угодно времени своей тетради и даже брать книги у пассажиров-джентльменов, не возбуждая подозрений; от секретаря как раз и ждали, что он займётся чернилами, бумагой и книгами, особенно если его работодатель – поэт-лауреат. Короче говоря, по ходу плавания ему стало совершенно ясно, что роль его обеспечивала бо́льшую часть привилегий подлинного «я» и ничем не грозила, а потому он причислил маскировку к своим удачнейшим озарениям. Покуда слуги боролись со скукой посредством игры и сплетен о хозяевах и хозяйках, а леди и джентльмены – посредством игры и сплетен друг о друге, Эбенезер охотно проводил время в обществе собственного труда или трудов прославленных авторов прошлого, с которыми после своего назначения ощутил прочное духовное родство.

В самом деле, когда первоначальное смятение забылось, и поэт привык к своему положению, он счёл поистине достойной сожаления всего одну вещь: еду. Во-первых, пища оказалась не той, что он воображал: последняя запись в тетради, сделанная перед тем, как заснуть в стойле «Короля морей», гласила:

Спроси: для Ватаги нашей весёлой

Какие давали в Пути Разносолы?

Отвечу, что Яств столь изощрённых,

Питавших Морем Аппетит распалённый,

И сами Юпитер с Юноной не знали,

Хоть им и Вулкан с Ганимедом Еду подавали.

К чему в самый первый день секретарства у Бертрана он приписал:

Из двух Гемисфер нами собрано лучшее:

Вкушали мы Ростбиф с Оленьими Тушами.

Античность и Новь поднесли к Пикнику

Ягненка под карри и Белок в соку.

Мы их запивали, чтоб быть под хмельком,

Барбадосским Ромом и английским Пивком.

В преданиях Запада иль сказках Востока

Достойнее Пира не сыщешь с наскока,

Чем сей изобильный корабельный Жор,

Его обеспечил нам ЛОРД БАЛТИМОР.

При этом он ни в завтрак, ни в обед не видел ничего более экзотического, чем яйца, свежая телятина и кое-какие овощи, приготовленные бездушно. Более того, хватило трёх дней, чтобы полностью истощить запас скоропортящихся продуктов; на четвёртый, к неприятному удивлению Эбенезера, взамен была подана обычная пища моряков и морских путешественников: недельный рацион составляли семь фунтов хлеба или галет – и слугам, и господам – а масла едва хватало, чтобы скрыть их безвкусность; полфунта солёной свинины и сушёного гороха на душу пять дней в неделю, а в оставшиеся два – солонина вместо свинины, кроме тех случаев, когда погода бывала слишком скверной, чтобы кок вскипятил котёл, и тогда все до единого на борту обходились фунтом английского сыра и грёзами о доме.

Но всё это было обычной утратой иллюзий, виной не лорда Балтимора, капитана «Посейдона» или общественного порядка, а лишь собственной наивности Эбенезера или, как смутно, не трудясь облечь ощущения в слова, чувствовал он – природы Реальности, которой не удалось возвыситься до его ожиданий. Так или иначе, хотя пища не становилась вкуснее, поэт вскоре достаточно к ней привык, чтобы не испытывать разочарования в промежутках между едой. Претензия посерьёзнее, однажды вынудившая его выразить неудовольствие Бертрану, заключалась в том, что ему приходилось питаться со слугами после того, как трапезу заканчивали леди и джентльмены.

– Не думай, будто дело только в бесчестии, – поспешно заверил Эбенезер лакея, – хотя, по правде, все они хамьё и постоянно меня вышучивают. Я боюсь за тебя – вдруг ты окажешься вовлечён в беседу за капитанским столом и внезапно обнаружишь, что ты осёл. Я жду известий о твоём позоре по три раза на дню и отчаиваюсь, ибо везу в Мэриленд обманщика!

– Ах, полно, сэр, не бойтесь. – Они находились в средней части корабля, и Бертран, похоже, был озабочен не столько жалобой Эбенезера, сколько молодой леди, стоявшей с капитаном у кормовых перил. – Не вижу особых хлопот с этим «джентльменством»: любой, кому хватает ума, и кто держит ухо востро, сумеет сыграть такую роль.

– В самом деле! Пожалуй, я бы отнёс это к моей маскировке; те, с кем обедаешь ты, не дураки, но люди породистые и со средствами.