Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Изящно, без видимых усилий, будто не мечом, а платочком махала. Меч блестел в свете костра, со свистом рассекал воздух. А Фидан вертелась на четыре стороны, не сбиваясь и замедляя темпа.

Народ теперь только на неё и глядел, а девушке будто и дела до них не было. Она на Язадага смотрела. Тот не утерпел, и пустился вокруг в пляс. Да так близко от неё, что казалось — сейчас зарубит. Но клинок воина так и не коснулся.

Урызмаг замолчал, весёлая песня закончилась. Меч вернулся обратно к Язадагу. Он проводил Фидан и усадил её на прежнее место. Да и не удержался, похвалился перед всеми:

— Это я её научил! Вот, глядите, как славно вышло!

Но ему неожиданно возразил Асхадар:

— Это всё баловство и забава. В настоящем бою от такого толку не будет!

— Забава? — усмехнулся Язадаг и подмигнул Фидан.

Кто-то из пожилых воинов сказал:

— Эх! Хороша девка! Был бы я молодым…

Фидан обернулась, чтобы отыскать того, кто это произнёс, но не нашла, зато услышала шипение Шатаны:

— Ничем не хороша! Старая и тощая. И по всему видно, что не девка уже. Вон как глазами зыркает!

— Да кто ж из наших парней пойдёт в род далосаков? — негромко вздохнула другая женщина.

Стало быть, Фидан «из далосаков». Вот, как они говорят, вот, что на уме у них. Это почти что оскорбление. Если мужчине сказать. Далосаки — это «те, кто под женщиной». Так языги иной раз норовили назвать восточных родичей. От очагов пращуров языги вышли первыми, ушли дальше всех, потому им более других претит древний обычай, когда женщины родом правят. Уже и у роксолан такого нет, но они всё равно далосаки. Настоящий мужчина под женщиной не лежит. Верно говорили отцу старики — не всякий в роду Сайтафарна согласится стать мужем для Фидан. К себе бы в шатёр её утащить — многие бы в первый ряд выскочили. А к роксоланам, в чужой род ехать… Это не для них. Непросто отцу будет.

Да, это оскорбление для мужчин, а для неё, скорее, наоборот. Как повернёшь, как себя подашь.

Фидан этим змеищам не ответила, сделала вид, что не расслышала. Но ухажёров, что заигрывали с ней в тот вечер, почему-то убавилось.

Праздник завершился за полночь. Немногие остались стоять на ногах к концу пира. Большинство народу уже храпело, разметавшись кто где. Одни на расстеленных коврах, другие прямо на земле, возле остывающих углей.

Фидан было не до отдыха. Она поглядывала в сторону Шатаны. Та тоже время от времени кидала в сторону царевны косые взгляды, а ближе к рассвету удалилась в ближайшую рощицу с Язадагом. Только тогда Фидан с облегчением вздохнула.

Ей хотелось прибить завидущую вдовушку. Просто так, взять и руками придушить, чтобы знала, как про Фидан гадости говорить.

Но нельзя, в гостях она, ссору на пиру никто не одобрит. Пришлось терпеть, а та много всякого нашипела.

Злоба не покидала Фидан. Хотелось ответить хоть чем-нибудь.

Она ушла к зарослям тёрна и бузины. Ещё на охоте собирала всякое, на что глаз ляжет, к ворожбе подходящее. Мать учила — надо тебе, не надо, заметила — возьми. Кто знает, когда пригодится? А тут вдруг сама по себе нашлась и трава любистка, и перо, оброненное чёрной птицей, и увядшие стебли мака. Как по заказу. И всё это запасливая дочь мудрой матери прихватила с собой. Ну, держись теперь Шатана! Будешь знать, как языком трепать! Ты у меня до утра в кустах просидишь, животом скорбная! Или красными пятнами наутро покроешься!

Летняя ночь коротка, вот уже и небо на востоке посветлело. Скоро вспыхнет над далёкими горами небесный огонь, золотой лик Хузаэрина.

Полянка была занята. Посередине, прямо на земле сидел тот самый раб Армаг. Он медленно раскачивался, закрыв глаза, и что-то шептал.

Фидан зачем-то стала подкрадываться к нему, скорее из баловства, но раб не дал застать себя врасплох, открыл глаза.

Девушка вздрогнула, почувствовала присутствие чужой колдовской силы.

— Ты чего здесь, царевна? — спросил русобородый растрёпанный раб.

— Что же, нельзя? — нахмурилась она.

— Как же я запретить могу? Ты гостья моего господина. Я просто удивился, что тебе не спится.

Она не ответила. Армаг помолчал немного, а потом, совершенно неожиданно для нее сказал:

— Ты сюда пришла порчу творить.

И даже не вопрос это был, а утверждение с грустной укоризной в голосе.

— Так у меня ничего не выйдет.

Не «у тебя» — «у меня».

Фидан вдруг стало неловко, она села рядом с рабом, прямо на землю, и спросила:

— Что не выйдет?

Он не ответил.

Тут она увидела в его руках фигурку медведя. И показалось, будто на кончике пальца раба горит искорка.

— Армаг, ты колдун? — напрямик спросила царевна.

Русобородый улыбнулся, но снова ничего не ответил.

Фидан покусала губы и задала другой вопрос:

— Это правда, что мой отец тебя искалечил?

— Правда, царевна.

— За что?

— Я бегал быстро. От него. Теперь не бегаю.

— Я не помню тебя, — покачала головой Фидан.

— Это давно было. Ты ещё за мамкин подол держалась. Ростом в два вершка.

— Он тебя пленил? И языгам продал?

— Да.

— А если бы не продал, ты бы для него красоту творил?

— Нет.

Оба некоторое время молчали.

— Ты, верно, отомстить отцу хочешь? — спросила Фидан.

— Подползти в ночи к спящему и горло перерезать? Отец твой за реку пойдёт, за белым оленем к предкам. А меня конями разорвут и бросят волкам без погребения. Хороша месть?

— Асхадар говорил, ты колдун. Можешь порчу навести.

— Как ты собралась? Из-за пустячной обиды чёрные силы станешь призывать? Ведь они потом с тебя десятикратно спросят. Попросишь от безделицы избавиться, а накличешь большую беду.

Фидан это и сама понимала, её злость на Шатану не стоила того, чтобы связываться с духами тьмы. Да и сама она этого не стоила. Пустая обида.

Колдовские травы сами собой выпали из рук, и злость прошла без следа. А вот любопытство осталось.

— Твоя-то обида не пустячная.

— Что было, то быльём поросло. Твой отец сам себя наказал, что языгам меня продал. Меня Сайтафарн ценит.

— А Саурмаг?

— Ты про то,