Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Фидан разглядела, что этот волк очень крупный, и уши у него приметные. Сам серый, с сединой, а они чёрные.

Она сообразила, что это был второй. Первый-то ничем особенным не отличался. Вроде бы. Может не разобрала от испуга?

Волк не пытался прыгнуть, напасть на лошадь и всадницу. Он лёг на склоне и смотрел на девушку снизу вверх.

Тут у Фидан будто пелена с глаз спала. Она сжала поводья, и пустила кобылу в галоп. Снежинка неслась обратно огромными скачками, а вслед им со всадницей нёсся волчий вой.

Будто жалобный. Зовущий.

Интерлюдия II. Игра с огнём

Тридцать восемь лет назад. Год четырёх императоров. Александрия Египетская

69 год н.э.

Тьма подкрадывалась мягко и незаметно, словно прилив. Сначала она растворила дальние корабли, затем стерла границу между морем и небом, и вот уже весь город погрузился в синеватые сумерки, лишь кое-где мерцали желтые точки светильников. На мраморных колоннах ещё держался последний отблеск заката, но море уже потемнело, и только редкие блики дрожали на волнах, словно осколки разбитого зеркала.

И стал свет.

Сначала это была крохотная точка на вершине огромной башни, сотворённой гением Сострата Книдского, слабая и робкая, как одинокий светлячок. Будто кто-то зажег маленькую лампадку в бескрайней тьме. Но огонь, питаемый маслом, раздуваемый мехами, быстро набирал силу, и вот уже пламя задышало во всю свою мощь, разгоняя тьму. Медные зеркала, словно послушные слуги ловили каждый луч, умножая и направляя вдаль – туда, где чёрное небо слилось с Великой Зеленью, как называли бескрайнее море прежние хозяева этой части мира столетия назад.

Алатрион стоял, привалившись к колонне на третьем этаже главного здания Библиотеки и завороженно смотрел на тёмную громаду маяка. Здесь не было перил, неловкий шаг и свернёшь шею. Верхний портик – не место для прогулок, но он любил выходить сюда по ночам, ибо из него открывался вид на море.

Солёный ветер приятно холодил лицо, обожжёное злыми лучами солнца на закате, когда он поднялся сюда, повинуясь необъяснимому порыву. Он вновь и вновь начинал этот бессмысленный и безнадёжный поединок, зная, что проиграет.

Он словно кричал беззвучно:

"Я найду!"

Гелиос, а может быть старик Атум, взирал на него равнодушно.

Алатрион вернулся в комнату, где работал уже много дней. Стол завален папирусами. Они грудой лежали и на паре стульев, и на сундуке с плоской крышкой. А стопка глиняных табличек расположилась прямо на полу.

Эти таблички некогда прислал из Вавилона царю Птолемею царь Селевк. Они некоторое время были дружны. А вот их потомки только и делали, что воевали между собой и, в конце концов, взаимно источили два великих царства. На радость Риму.

Таблички в Библиотеке содержались, как диковина. Если в те времена, когда Птолемей Сотер начал собирать знание в Доме Муз, Музейоне, было не так уж сложно найти людей, что могли прочитать их, то теперь, спустя почти четыреста лет, это уже непросто. Древний аккадский язык повсеместно на востоке вытеснен арамейским и греческим. Учёные писцы, способные понимать клинопись – в годах. И скоро наука сия уйдёт в небытие.

Последняя известная клинописная табличка (астрологический текст) датирована 79 годом н.э.

Алатриона научил читать на аккадском один из писцов Ирода Великого.

Врач сел за стол и придвинул к себе папирус. Слева лежала глиняная табличка, древняя, как само время, покрытая трещинами и сколами. Часть клиновидных знаков повреждена и не читается, но то, что ему удалось перевести и выписать, заставило врача вскочить и некоторое время нервно вышагивать взад-вперёд по комнате, а потом отправиться гулять едва ли не по крышам, приводя мысли в порядок.

"Я найду!"

Записано рукой Ур-Намму, посвящённого.

Во имя Шамаша, Судьи Небес, и Эрешкигаль, Владычицы Подземного Царства, говорю я!

Да будет ведомо тебе, что тёмная река – есть суть жизни, дарованная Кингу, чьи жилы рассекли боги, дабы сотворить род человеческий.

Да будет ведомо тебе, что есть среди сотворённых такие, чья сила плоти не подобна той, что течёт в жилах смертных, живущих под справедливым оком Шамаша. Ибо сии сотворённые – дети Лахаму, духи пустыни, урмиту, что бегут меж мирами.

Да будут ведомы тебе свойства тёмной реки урмиту.

Она горяча, как пламя Гирры, и чёрна, как масло земли и вода Пуратты.

Она зовёт детей ночи, что жаждут её, ибо если сольются воды жил их в единый поток, дабы тьма их чрева поглотила жар Шамаша – станут неуязвимы и крепки, как несокрушимые стены Урука!

Если испить её, смешав с молоком лилит и пеплом священного древа, то раны затянутся, даже если меч пронзил печень. Тени станут слугами, ибо кровь урмиту повелевает этимму.

Ты возьмёшь тёмную реку урмиту, добытую в ночь Небесного Быка, смешаешь с молоком лилит, пеплом древа, что растёт у врат Иркаллы и семью зёрнами мака.

Ты смешаешь всё в чаше из обсидиана, вскипятишь на углях и выпьешь, обратив лицо к Совершенному Свету.

Ты скажешь слова...

Алатрион закрыл глаза и прошептал заученное наизусть:

dNer-gal