Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

– А не маловато будет? Уверен, что хватит?

Батюшки, он кивнул! Алатрион рассмеялся.

– Так ты и правда за мной бегаешь, чтобы поговорить? Сто лет прошло с лишним! И что, все эти жертвы, жрецы, храмы, образы, на которые раззорились твой внучатый племянничек и наследники его, не успокоили?

Призрак как-то странно дёрнулся и снова повернул голову в сторону склянки. Алатрион готов был поклясться, что тот в отчаянии. Разве можно так сказать про бесплотную тень?

Врач поднялся и с металлом в голосе произнёс:

– Нет! Ты мне категорически неинтересен, Гай Юлий! Проваливай.

Призрак отшатнулся и поднял руки, будто в мольбе. Не так ли он смотрел на Брута там, в курии Помпея?

Сейчас ведь на колени бухнется.

– Но за идею спасибо. Как-то не приходило в голову прежде.

Алатрион поставил на пол глиняную миску. Сойдёт за ямку в земле? Он сейчас чувствовал себя полнейшим дураком. А как же – "омыться в водах семи источников"? Молочай ещё нужен, кикеон, лавр, мандрагора. Или всё это чушь собачья?

Почивший четыре года назад стихоплёт из Бетики, воспевший битву при Фарсале, навыдумывал много занятного про некромантию, устроенную ведьмой Эрихто для Секста Помпея. Гемонида начинила труп легионера разными зельями, оживила его и тот прорицал сыну Помпея печальное будущее.

"Стихоплёт из Бетики" – поэт Марк Анней Лукан, написавший поэму "Фарсалия" о решающем сражении Цезаря и Помпея.Гемониды – фессалийские колдуньи. Фессалия "славилась" ведьмами.

Алатрион "Фарсалию" прочитал внимательно. А из того эпизода даже кое-что выписал. Но остался в уверенности, что написаны там глупости, а Лукан с гемонидами не знался. В "Одиссее" как-то проще было. Жертвенный баран, ямка в земле. А пафосные речи точно нужны?

– Там Катилина грозил, порвав, разметав свои цепи, – с выражением продекламировал Алатрион строки "Фарсалии", – с Марием дикие там ликовали нагие Цетеги.

"Там" – это в Аиде. Вот и проверим, грозен ли всё ещё сей покойник.

Алатрион, захваченный внезапным порывом, опрокинул склянку с кровью над чашей. Призрак упал на колени и накрыл голову тогой. Да, говорят, именно так Цезарь и умирал. Перестал сопротивляться, как увидел Брута. Может и врут.

– Луций Сергий Сил! Явись по моему зову!

Сплошная импровизация. Никаких жертв, зелий, курений, омовений и таинственных слов. И порченная кровь болезного бедняги. Н-да...

Врач провёл ладонью по лицу. Ему хотелось смеяться. Заржать громко, во весь голос, на всю улицу, чтобы соседи в ужасе повскакивали с постелей.

– Лучше бы выпил... – прозвучал свистящий шёпот.

Алатрион поднял глаза.

В углу на табурете сидел человек. На вид вполне живой. Крепкий мужчина лет сорока пяти. Он был знаком Публию Нигидию. Очень хорошо знаком.

Алатрион вздрогнул, будто не было этих ста лет мрачных тайн, чудес, открытий и откровений.

Перед ним сидел Луций Сергий Сил, более известный, как Катилина.

Человек невероятного честолюбия, но лишённый даже намёка на честь, беспринципный мерзавец, убийца, мошенник, соблазнитель и прелюбодей, он прославился во время сулланских проскрипций. Тогда Город содрогнулся от неописуемой словами жестокости, с какой Сергий Сил резал марианцев и в первую очередь Марка Мария Гратидиана. Ему он сломал руки и ноги, отрезал уши, выколол глаза и лишь после этого убил. Отрубил голову.

– А что, пить вовсе не обязательно было? – пробормотал Алатрион, заглянув в чашу.

Кровь никуда не делась. Да уж, кругом обман.

– Всегда к твоим услугам, – прошипел Катилина, – хотя ты и друг этого сукиного сына.

Это он про Марка Туллия, стараниями которого и загремел навечно в гости к Орку. Ну или туда, где сейчас торчит.

– Ты же у нас теперь на особом счету.

– У кого? – спросил Алатрион.

– А ты догадайся.

Врач покатал кровь по стенкам чаши. Как интересно. С одной стороны, вскрылась очередная сказочка для простаков. А с другой... Н-да, весьма любопытно.

"Лучше бы выпил..."

– А ты, я смотрю, большой дока по этой части? – холодно поинтересовался Алатрион, показав пришельцу чашу.

– Ты сомневался? – оскалился Катилина, – зря. Люди, как известно, попусту болтать не станут.

– В голове не укладывалось. Я даже подозревал Марка Туллия, что это он распространяет и специально преувеличивает слухи о твоих злодеяниях.

– Зачем?

– Чтобы отбить всеобщую ненависть к себе. За бессудную казнь твоих сторонников.

– А сейчас?

– И сейчас не укладывается.

– Ха! – только и сказал пришелец.

– Вы действительно принесли в жертву ребёнка? И выпили его кровь?

– Да. В канун выступления.

Вот так просто. "Да".

"Да, мы принесли в жертву ребёнка и выпили его кровь."

Алатриона передёрнуло.

– И Лентул?

– И Лентул, – заулыбался Катилина, – и Цетег. И Автроний Пета. И родичи Суллы, и братья Марцеллы. Все, Публий, все. Пили, клялись. Разве что не нахваливали.

– О, боги... – прошептал Нигидий, – консуляр... Претор...

– Эдилы, квесторы, сенаторы, – покивал Катилина, – как ты сказал? Боги? Ты всё ещё поминаешь богов, Публий? А этого похотливого быка с молниями и замашками центуриона, поди называешь Наилучшим, Величайшим?

Нигидий не ответил.

– Все они – ничтожества, Публий. Все эти Аполлоны с Геркулесами. Мелочные, завистливые. Недалёкие. Ты знаешь, чего они хотят больше всего? Плоть, Публий. Обычную смертную плоть. Чтобы бухать и трахаться. Они готовы заплатить любую цену. Ничтожества. Я знаю это давно.

– Узнал, когда безнаказанно совершал святотатства, одно за другим? И вовлекал молодёжь?

– Ага. Десятки юнцов, Публий, – с улыбкой подтвердил Катилина, – может и сотни, я, признаться, не считал. Хотя мог. У меня всё было записано. Знаешь, завёл такую книжицу. Много имён там прописалось. Громких. На весь Рим гремевших. Ты, верно, удивишься.

– Зачем? – спросил Алатрион, догадываясь, каков будет ответ.

– Я учил их не бояться никого. Ни людей, ни богов. Ну и привязывал. Крепко-накрепко. Ну скажи, что ты не знал, я не поверю. Неужто настолько был увлечён своими книжками, что не слышал и не видел ничего вокруг?

– Привязывал, но ведь не к себе? – Нигидий вопрос проигнорировал.

Катилина хмыкнул.

– К сообществу, Публий. К наследию Суллы. Красс держал казну, а я всех этих золотых мальчиков за яйца. Всех, Публий. И Цезаря, которого ты так любишь. Полагаю, это согреет твою душу. Тебе ведь тоже холодно?

Упоминанию Цезаря Нигидий не удивился. Тогда, в дни разоблачения чудовищного