Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

смехотворен. Два века почти прошло. Кто там из давно почивших предков чем нехорошим баловался… Предъявлять их грехи ныне живущим? Хотя Нерон и Калигула не погнушались бы. Но знаешь, Луций, когда я осторожно расспросил об этих слухах самого Аррия, он так снисходительно улыбался… Мне было немного не по себе.

— Вот, Марк. Я об этом и говорю. Ты склонен прислушиваться к суевериям, что я безуспешно пытаюсь в тебе искоренить. И не в тебе одном. Третьего дня я получил письмо от Плиния, где он, вслушайся только, интересуется моим учёным мнением о призраках.

Траян усмехнулся.

— И что ты ему ответил?

— Пока ничего. Он там расписал три случая. Первый — с Курцием Руфом, коему прекрасная призрачная женщина напророчила проконсульство в Африке.

— Я слышал. И ведь сбылось.

— Если не выдумка. Второй — история со стоиком из Тарса Афинодором и неким проклятым старым домом в Афинах, где призрак лохматого старика гремел цепями и пугал соседей.

— И что он с ними хотел сделать? Предать ужасной смерти?

— Вовсе нет. Он лишь привлекал внимание к своим непогребённым бренным останкам, заброшенным в саду. Когда Афинодор их отыскал и похоронил, призрак удалился.

— А третий случай?

— Секунд уверен, что с головы его вольноотпущенника призраки регулярно срезали волосы. И это, послушай только, уберегло Плиния от неправедного суда.

— Но донос-то в письменном ящике Домициана был найден. А в дело не пошёл. Может призраки и правда уберегли нашего друга, а, Луций? Хотя, согласен, звучит странно. Как Секунд сам это объясняет?

— Дескать, у узников отрастают длинные волосы. А тут они пропадали, это был знак, что он спасён.

— А как ты объясняешь пропажу волос, Луций?

— Болезнью, Марк. Всего-то.

На песке стадиона появился Титиний Капитон, ab epistulus, секретарь императора.

— Август, прибыл курсор из Аквинка.

— Письмо от Публия? Что он пишет?

— Дело касается договора с сарматами.

— Что же, пошли, взглянем.

— Я с твоего позволения, Август, тебя покину, — сказал консул, — надо переменить одежду и перед сегодняшними скачками ещё много дел.

— Сегодня не выступают гладиаторы? — спросил Траян.

— Нет, будут колесницы.

— Хорошо. Я, наверное, пропущу. Что-то действительно побаливает голова. Мне бы хотелось посмотреть, найдётся ли, наконец, Ахилл на этого македонского Гектора.

— Насколько я знаю, шансы невелики. Сей здоровяк исключительно могуч и проворен. Он будет выступать на Нептуналиях, так что поправляйся.

Они прошли в Domus Augustana, роскошный дворец Августов, выстроенный Домицианом. Неприязнь к последнему Флавию не помешала Траяну занять его покои.

Места на Палатине было не так уж много, дворцы тесно прижимались друг к другу. Стадион переходил в обиталище семьи императора, а оно тесно соседствовало с другим дворцом, Домом Флавиев. Здесь цезарь занимался делами государства.

Сура покинул Траяна и в сопровождении ликторов отбыл на роскошных носилках. Сегодня он будет наблюдать за Играми один.

Игры. Который по счёту день? Они длятся третий месяц. Безостановочная резня, звериный рык, крики, что слышны в любом уголке Города. Реки крови. Рукоплескание толпы, опьянённой щедростью императора. Он затмил всех предшественников. Dacia Capta определённо стоила столь безумных трат.

Цезарю передали письмо от наместника Нижней Паннонии. Оно было вскрыто, Капитону это позволялось, иначе Август просто утонул бы в бесчисленных прошениях. Печать Адриана легко определить, но Траян специально не делал для него исключений. И без того слишком много внимания оказывает «гречонку» Плотина.

Капитон однажды получил анонимный свиток, на котором с внешней стороны было написано: «О неверности Августы». Секретарь отправил его в огонь, не разворачивая. Доложил повелителю и тот одобрил его действия. Став цезарем, он пообещал не поступать, как Домициан, и не читать анонимных доносов. Слово строго держал.

Траян развернул свиток, пробежал глазами по строкам.

Адриан передавал просьбу варваров. Напоминал о давней сделке.

Языги по уговору не поддержали Децебала, как и роксоланы, их сородичи. Но если последние удовольствовались субсидией, то первые накануне войны выторговали себе кусок равнины за Данубием. С предгорьями. Земли буров. И теперь требуют оплату.

Траян подозвал писца с табличкой.

— Пиши. Траян Публию Элию Адриану, пропретору — привет.

Он в раздражении покусал губы. В висках продолжало стучать.

Цезарь повернулся к секретарю:

— Капитон, составь письмо сам. Справься о здоровье, всё как положено. Расспроси, как там Сабина. Хотя нет, про неё не стоит. Опять взбесится. В общем, расцвети своим красноречием.

— А что ответить по варварам, Август? — спросил секретарь.

— По варварам… Напиши — отказать.

— И всё?

— И всё. Много им чести. Совсем обнаглели.

От разбора иных дел на сегодня цезарь отказался, сославшись на нездоровье. Прошёл в свою опочивальню и уснул.

Пробудился за полдень. Солнце уже катилось к закату.

Со стороны Большого Цирка доносился возбуждённый рёв толпы. Двести с лишним тысяч римлян следили за зрелищем, вероятно, даже более любимым, нежели бои гладиаторов.

Траян встал, прошёл перистиль с огромным бассейном, украшенным многочисленными статуями обнажённых нереид прямо в воде. Поднялся на второй этаж и вышел в большую эскедру — длинную изогнутую галерею с аркадами. Она соединяла два крыла дворца и выходила прямо на Большой Цирк. Учитывая, что Палатин возвышался над ним, цезарь мог без труда наблюдать за скачками. Ко всему и зрение вдаль с возрастом обострилось.

До самой эскедры за ним тенью следовали Эвфросин, виночерпий и дежурный преторианец, но, усевшись в кресло, Траян жестом их отослал. Хотелось побыть одному.

Цирк извергал волны восторженного рёва. Цезарь легко определил, кто побеждает. На целый корпус вперёд вырвалась квадрига в зелёных цветах. И лошади ими украшены, и борта и, конечно, возница. За ней по пятам гналась упряжка «Синих». Остальные отстали. Но всё равно боролись. На повороте «Красные» и «Белые» сцепились колёсами и обе квадриги рассыпались едва не в пыль. Цирк взорвался, подобно Везувию. И горестный стон, и ликование, всё вместе.

Прошлые цезари, особенно Нерон и Домициан, благоволили некоторым командам, иные при их покровительстве изрядно возвеличились. Траян подчёркнуто соблюдал нейтралитет.

— Марк? — раздался за спиной голос.

До боли знакомый, но совершенно невозможный здесь и сейчас.

Цезарь резко обернулся. Похолодел.

Позади него стояла Марциана.

Сестра не была той, какую он похоронил два года назад. Нет, она выглядела, как юная девушка, только что сказавшая Салонию Матидию: «Где ты Гай, там я Гайя».

— Кто… Что… ты такое… — прошептал цезарь потрясённо.

— Я —