Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Ну право слово, что за глупая брезгливость? Ну зажми ты нос, наконец. Набери побольше воздуха. И пей.

Алатрион медлил.

Задумчиво раскачивал пальцами стеклянный флакон, глядя, как кровь переливается по стенкам.

"Когда кровь пьющих тьму станет единой, и Шамаш не повредит им".

"Ты возьмёшь тёмную реку урмиту, добытую в ночь Небесного Быка, смешаешь с молоком лилит, пеплом древа, что растёт у врат Иркаллы и семью зёрнами мака".

Дети ночи, пьющие тьму. Демоны утукку.

Великую силу придаст им тёмная река урмиту, людей-волков, что бегут меж мирами.

Он долго не мог понять смысла сей фразы, и вот сейчас его, наконец, осенило.

Тёмная река. Кровь. И не просто кровь. Жертвенная.

Для некоторых не вполне живых существ она имеет невероятную власть. Одиссей кровью жертвенного барана на время возвратил память тени прорицателя Тиресия.

Она питает богов.

За век своего бессмертного существования Алатриону удалось познать немало о сущности тех, кто обратил его. Они нарекли себя богами, но он уже знал, что это ложь. Существует лишь один Бог-Творец. Прочие – бесчисленные духи. Они заселили мир по воле Творца задолго до пробуждения разума в людях.

Духи-хранители лесов, полей, рек, ручьёв. Огненные и воздушные создания, бесплотные, невидимые. Все они были очень слабы. Лишь немногим досталась некоторая власть над стихиями. Но даже и эти с незапамятных времён испытывали зависть к плотской оболочке смертных. Хрупкой, недолговечной, подверженной боли и увяданию. Такой вожделенной.

И они нашли способ достичь желаемого, отыскали путь к возвышению. Они стали говорить со смертными. Слышать их могли немногие одарённые. На свою беду. Духи стали советчиками, учителями, а взамен потребовали плату.

Жертвы.

И потекла кровь. Ручейки. Реки.

Нагих охотников, бродивших по пустошам, сменили земледельцы, что оделись в тканое платье. Во главе их встали жрецы и цари, те, что говорили с богами. Так самонадеянно нарекли себя самые удачливые из бесчисленных духов. Среди них тоже поднялись цари. Смертные дали им десятки имён.

Тешшуб, Тархон, Индра, Зевс, Юпитер.

Бог Грозы.

Он властвовал в половине мира. Где-то безгранично царил, а где-то и уступал другим, не менее сильным. Он даже мыслил теперь, подобно своим смертным почитателям, за тысячелетия отравленный их кровью.

Мириады незримых нитей протянулись меж мирами, сплетаясь в тугие канаты. Жертвы питали новых владык, что теперь могли, время от времени, облекаться вожделенной плотью, жить среди смертных.

А цена была различна. Великий царь, совершая гекатомбу, платил больше, но давал им меньше, нежели нищий, что возлагал на алтарь последний кусок хлеба. Впрочем, заклание скота вообще мало к чему обязывало тех, кому предназначалось подношение. Как и кровь пленников. Смертные это не понимали. Боги могли воздать за жертвы. А могли и не снизойти.

И совсем другое дело – жертва собственной крови. Она пьянила богов сильнее крепчайшего вина. В буквальном смысле сводила их с ума. И не позволяла отказать в просьбе.

И многие из них испугались.

Да, кровь смертных для них самих не несла ничего сверхобычного, магического. Но она разжигала незримый огонь в недоступных им тонких мирах. А игра с огнём опасна. Это путь к безумию.

Кое-что из всего этого поведала Керастэ. Скупо, обмолвками. Но Алатрион умел слушать и слышать, вычленять главное среди незначительного. До чего-то он дошёл своим умом. Предположил, что Дионис придумал вино и обучил смертных последователей безумным оргиям, как некий обман устроенного Творцом Мироздания. Дабы подменить кровь иным приношением, опасным для людей, но действенным и безвредным для духов. Интересно, получилось у него?

Как-то, набравшись смелости, он спросил у Госпожи, верны ли его размышления и изыскания, указывающие на то, что кровь для высших сил – величайший яд и вожделенный дурман, дающий силы и власть. Ведь и он сам теперь не мог избавиться от гнетущей, забирающей силы жажды, с коей он боролся денно и нощно изо всех сил, не слишком преуспевая.

Она рассмеялась и назвала его безмозглым куском мяса, коему даровали высочайшую благодать и мощь, и которое в неизбывной глупости своей того не понимает. А по делу не ответила. После ему стало гораздо труднее достучаться до неё. Она отстранилась.

Алатрион понял, что попал в цель. Это охлаждение со стороны Керастэ он воспринял, как благо. Свободы уже, похоже, не видать, но хотя бы пореже будет тварь проявляться в его голове.

Он стал очень осторожно собирать сведения о тайных сообществах и культах, участники которых пили кровь и приносили человеческие жертвы. Всё теперь ему указывало на то, что именно там сохранялись и умножались рабы Луция Ферона. Алатрион уже понял, что не одинок в этой западне и пытался выяснить, чего Прим хочет. Что он, в конце концов, потребует?

И не пришлось искать их среди далёких неведомых варваров, ибо с самой его юности таковые широко расплодились в Риме.

Врач смотрел на склянку с кровью, представляя себя Александром в тот самый момент, когда тому поднесли тухлой воды посреди пустыни Гедросии. Великий царь окинул взглядом своих друзей, воинов, и воду вылил. А он, Алатрион, сможет так?

Сзади повеяло холодом.

– Да чтоб тебя... – пробормотал Алатрион, не оборачиваясь, – ещё не надоело?

Тишина.

– Мёдом что ли здесь намазано? – спросил врач, всё же обернувшись, – или ты, как собака, норовишь вернуться к своей блевотине?

"Вот уж сказал, так сказал. И кто это у нас тут блевотина?"

За спиной врача стояла призрачная, полупрозрачная человеческая фигура без лица.

Высокий, худой, череп лысый. И облачён в тогу. Голова – словно заготовка статуи. Резец ваятеля до неё ещё не добрался. И кожа бледная, будто действительно мрамор.

Иных примет нет.

А, хотя, в этот раз что-то новое. На голове будто венок проступал.

Алатрион усмехнулся.

– Аве, Цезарь, друг сердечный, – врач кивнул на табурет в углу, – ты проходи, давно заждались. Извини, кресла не предложу.

Призрак молчал и не двигался с места.

Алатрион поставил склянку с кровью на стол. Голова призрака чуть повернулась, будто он проследил движение врача. Интересно, чем? Глаз-то нет.

Алатрион сложил руки на груди.

Признак снова повернул голову к нему. Чуть склонил на бок, как делают собаки. Говорят, за великим Александром тоже такое водилось.

Может, ошибся? Не Гай Юлий это? А кто?

Алатрион готов был поклясться, что различает черты лица Цезаря. Воображение разыгралось?

Призрак повернул голову к склянке, а потом снова к врачу.

А, вот оно что. Вот, что нам сегодня интересно. А может, он и раньше