Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

в краткие и редкие визиты Керастэ в свою голову угадывал присутствие некоей... тени. Незаметной и почти неосязаемой. Змея же врывалась в его разум, будто бронированный боевой слон в толпу бездоспешных застрельщиков. Каждый раз он подолгу приходил в себя.

"Вы заигрались, ублюдки. Может и мне пора присоединиться к этой увлекательной игре?"

Но сначала рабу нужно сломать цепи.

"Если сольются воды жил их в единый поток, дабы тьма их чрева поглотила жар Шамаша – станут неуязвимы и крепки, как несокрушимые стены Урука!"

– Мне нужен урмиту, – прошептал Алатрион, – бегущий между мирами.

Глава XVI. Призраки и тени

Шесть дней после июльских ид. Два дня до Нептуналий. Рим

21 июля.

Марк Ульпий Нерва Траян Цезарь Август принял из рук раба, разодетого богаче большинства квиритов, очередной пилум, шагнул к черте и поднял его для броска. Замер на полдюжины ударов сердца. Прищурился, примерился к дакийскому щиту, что висел на треноге в двадцати шагах.

Метнул.

— И снова мимо, — с улыбкой прокомментировал неудачу императора консул Лициний Сура.

— Проклятье…

— Боги подают тебе знак, Марк.

— Какой?

— Щит пора заменить.

— Совет столь же мудрый, как и предложение переставить кровати в лупанарии, когда он перестал приносить доход, — усмехнулся Траян.

— Не скажи. Полагаю, Юпитер не в восторге, что ты пытаешься ещё раз прикончить уже убитого.

— Предлагаешь заменить на парфянский? — хмыкнул император, — что ж, вполне здравая идея.

Сура не ответил. Поманил пальцем юношу виночерпия, ожидавшего поодаль с серебряным кувшином.

Тот приблизился, консул протянул ему опустевшую чашу, и виночерпий наполнил её.

— Пить с утра, — неодобрительно покачал головой Траян, — стыдись, Луций.

Восходящее солнце заглянуло за высокую стену Домицианова стадиона, и Сура прищурился, приложил ладонь к глазам козырьком.

— Не так уж и рано.

Шум из-за стен подтверждал его слова. Величайший в Ойкумене город давно пробудился и голоса его шумной повседневности без труда долетали даже на Палатин.

— К тому же это не мульс, и не фалерн, — добавил консул, — а тебе, Марк, не помешало бы взбодриться. Выглядишь несвежим. Плохо спал?

Траян ответил не сразу. Он взял в руки очередной пилум. Сура посмотрел на его тень. На золотистом песке к броску копья готовился великан. И ведь так и есть. Кто ныне сможет противостоять Траяну Дакийскому, триумфатору? Междуземное море — давно римское озеро. Не осталось врагов в его пределах. Правда ещё бунтуют петрейские арабы, но по донесениям Пальмы доблестные «мулы» Шестого Железного почти додавили и этих сынов пустыни.

И кто останется?

— Парфия… — озвучил свои мысли Траян.

А потом? Индия! Пройти путём Александра!

Вот только лет ему не как Александру.

Но, может, и правда пора заменить щит?

Послы из Индии сейчас здесь, в Риме. Пытаются сохранить лицо, изображая, что пышные празднества их ничуть не поразили. Дескать, у них роскоши не меньше. Глупцы. Не понимают, что лишь разжигают интерес.

Кстати, они очень сносно говорят на койне, хотя и с ужасным выговором. На лица — сущие варвары. Скифы. Правит ими некий царь Канишка. Их верительные грамоты написаны греческими буквами, которые складываются в варварскую речь. Но при этом их совсем не удивил театр. Один из послов и вовсе оказался знатоком. Странный человек с невероятным именем — Гераклид Васудева. При осмотре статуй во дворце, он отметил различия в каноне. Дескать в их далёких краях, просвещённых мудростью Будды, и бёдра у дев круглее и груди полнее. Их следует изображать подобно чашам. Аполлодор долго потом возмущённо фыркал.

Император примерился и снова метнул пилум. Железо лязгнуло по окованному краю щита.

— Всё равно не засчитано, — отметил Сура.

Траян поджал губы с досады.

— «Так же и ты, мой Марк, и печали, и тягости жизни нежным вином разгонять научайся, если владеет тобой значками блистающий лагерь», — Сура перефразировал Горация, заменив «Планк» на имя цезаря.

Он протянул другу чашу.

— Если бы всё было так просто, — скривился тот, — пей! И Орк тебя доведёт до конца.

— Не напьёшься, Август, — сказал Сура, — это не пятнадцатилетний фалерн.

— Мульс?

— Ну что ты, как можно. Мульс по утрам не способствует долгой дневной бодрости, чего бы тебе там не советовал Статилий.

— Суррентинское? — догадался император.

— В данный момент лучший выбор, не находишь? — улыбнулся Сура.

— «Благородно при умеренном хранении, но слабо по крепости, и нравится лишь воздержанным мужам», — процитировал Траян строки Гая Плиния.

Вино философов. Закономерно — любимый напиток «учёнейшего» Луция Лициния.

— Спал да, скверно, — сказал Траян, приняв из рук раба чашу и пригубив, — мне снилась Марциана. А с самого рассвета стучит в висках. К чему это может быть, Луций?

— Ты же знаешь моё отношение к толкованию снов. Я разделяю мнение и Цицерона, и дядюшки нашего дорогого Секунда.

Секунд — Гай Плиний Младший, наместник Вифинии, друг Траяна и Суры, племянник учёного и государственного деятеля Плиния Старшего, погибшего в спасательной операции при извержении Везувия.

— Да, знаю. Но всё же?

— Никаких «всё же», Марк. Дурные сны говорят лишь о скверном телесном, либо душевном состоянии. Или сразу о том и другом.

— Этак вы дойдёте до отрицания богов, — неодобрительно покачал головой Траян, — хорош же я буду, если к вам присоединюсь. Великий Понтифик, отрицающий Юпитера, Наилучшего, Величайшего. И вот вам, квириты, сулланское безумие.

Сура нахмурился.

— Ты всё-таки считаешь, что эти россказни правдивы? Будто Сулла заключил союз с неведомым тёмным богом?

— Скорее не он, а Цетег, Красс и Катилина уже после смерти «Любимца Венеры».

— Так может, с Венерой? Как и Божественный Юлий? И всё вполне логично. К чему тут выдумывать неведомых богов?

— Может и так. Только почему Венера допустила такую смерть своего верного служителя?

Сура пожал плечами.

— И ты, надеюсь, помнишь, в том анонимном доносе на Гнея Аррия указано было то, что бог именно «неведомый» и при этом «тёмный», — добавил Траян.

— Да, я помню, как и то, что Домициан долго смеялся. У злословных завистников и языки длинные, и дури в головах много.

— Ну разумеется, донос