Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

– Катула ты тоже к себе привязал? Или наоборот, он тебя? – спросил Нигидий, намекая на прозвище Сергия Сила – "Катулов", человек Катула, Катилина.

Катилина скривился.

– Не трогай Квинта Лутация. Он был единственным в Риме приличным человеком.

– Честным, ага. Отмазывал тебя от казни за прелюбодеяние с весталкой.

Катилина улыбнулся.

– Полагаешь, что он преступил закон?

– Я думаю, он считал себя обязанным тебе. За убийство Гратидиана. И спасая тебя, вернул старый долг.

– То было не убийство, – возразил пришелец, – а справедливое возмездие. Казнь убийцы на могиле убитого. Кровь за кровь, Публий. А насчёт Фабии – что ты считаешь обманом суда? То, что Квинт Лутаций всего лишь предложил сначала голосовать по судьбе девушки, а уж потом моей?

– Будь иначе, Город избежал бы многих бед, – пробормотал Нигидий.

– А ты кровожадный! В таком случае казнили бы и девушку. Жуткой смертью. Ты бы хотел на это посмотреть?

Нигидий не нашёл, что ответить. Да, репутация Катилины была такова, что, если бы их с весталкой судили вместе, или Сергия первым – смерти не избежать обоим. А так – она оправдана, и расправа над ним становится неуместной.

И всё же в Городе никто не сомневался, почему Квинт Лутаций Катул, в ту пору возглавлявший коллегию понтификов, и суд по делам о святотатстве, так поступил. Действительно, отдал старый долг за возмездие. И самое главное – непричастность его, Катула к оному. Тогда, в дни сулланских проскрипций, когда стены Города можно было красить кровью, к Сергию Силу и прилипло это прозвище – "Катулов".

Уязвлённый насмешкой, Нигидий попытался ответить с показным ехидством:

– А ведь он осудил тебя за мятеж, присоединился к Цицерону с обвинениями.

– И что? Я должен расстроиться? Какой ужас, меня предали! Скажу тебе, Публий, так – это всё мелочи. И я, кстати, трахнул далеко не одну весталку. Уверяю тебя, им всем понравилось. И никто не попался.

– Зачем это всё? – сжав зубы, проговорил Нигидий, – я понимаю, поставки "волчиц" и катамитов, этому лошадей, тому собак, и все тебе обязаны. Все за тебя и проголосуют, и любую просьбу выполнят. Но святотатства... жертвы... людоедство... Зачем?

– Кровь на вкус не очень. Но дело ведь не во вкусе. Неужели не распробовал? Какой же ты рохля, Публий. Впрочем, ты всегда был книжным червём. И претор из тебя вышел так себе.

– Человеческая кровь не несёт в себе никакой силы, если ты об этом.

– Но меня ты чем сейчас разговорил? Смотри, болтаю, как баба. Ещё бы, полтора века воздержания.

– Я не понимаю, – честно признался Нигидий.

– Ну и дурак. Кровь нужна им, Публий. И нужны люди, которые не боятся ничего. Вообще ничего. И при этом полностью управляемы. Знаешь, что такое "полностью"?

Нигидий молчал.

– Это значит, что я мог сказать кому-нибудь: "Умри". И он бы умер. С радостью. Вручая свою кровь...

– Некоему существу с красивой побрякушкой в виде павлина, – перебил его Нигидий.

Катилина замолчал.

– Неужели всё это безумие только ради консулата? Банально, годик посидеть у власти? – спросил Нигидий.

– Ради спасения Города. От плесени в вашем лице. Всех этих двоедушцев, Цезарей и Цицеронов. Кодлы Метеллов. Мясника Помпея, предателя, цапнувшего руку, что возвеличила его. Нобилей-паразитов. Ты ведь знаешь, что меня поддерживал весь Рим? Город – это не вы. Это простые люди, погрязшие в долгах, потерявшие землю, ограбленные вами. Они все были за меня.

– Ишь ты, какой благодетель. Второй Спартак. А по правде, и первый таковым не был.

Катилина не ответил.

Опять повисла пауза.

– У меня мало времени, – сказал Катилина.

– Всё это безумие началось в Митридатову войну, – сказал Нигидий тоном, скорее утвердительным, нежели вопросительным, – когда Сулла побывал на востоке и провозгласил себя "Любимцем Афродиты".

– Он не единственный её любимчик, – усмехнулся Катилина.

– Да. Потом ей что-то пообещал Цезарь.

– Не потом.

– Возможно, – легко согласился Нигидий, – действительно раньше. Когда ему было лет пятнадцать. Только это была не Венера. Вернее, не совсем Венера.

"Нинсианна изрядно заигралась".

Нигидия несло на крыльях прозрения. Многие тайные, скрытые смыслы обретали вдруг чёткие очертания.

"Но Цезаря прикончили на вершине могущества. Стало быть, свою роль он отыграл. Понять бы, в чём она".

– Я не понимаю, какова здесь выгода Венеры, – сказал Нигидий, – но очень хорошо сейчас вижу, кому продался ты, Луций. За банальную властюшку. И не такую уж и большую.

– Ну-ну, давай, поведай, – оскалился Катилина.

– Павлин вознамерился разрушить договор с Нумой. Выбить из-под Города его фундамент. Сходящие всем с рук святотатства, сожжение Рима и всех храмов. Вы же так намеревались поступить? Убийство магистратов. Кровавое безумие, которое затмило бы проскрипции Суллы. Павлин уничтожал Олимпийскую дюжину, рвал связи народа с ней. Кто вспомнит о Юпитере, когда вокруг... такое?

– У меня мало времени, – мрачно напомнил Катилина.

– А Метелл Пий кровь не пил. Наверное, – Нигидий проигнорировал слова пришельца, – зато построил первый в Городе храм Исиды. Не мытьём, так катанием, да, Сергий? А ведь он был вашим врагом, сулланцы. Все продались чужим богам. Все рушили Город по кирпичику. Все виновны.

– Мало времени, – повторил Катилина.

Его фигура начала таять на глазах.

Нигидий бесстрастно смотрел не него.

– Ты дурак, Публий, – сказал Катилина, – пьёшь из чаши. Это так... по-детски. Тебе дали такие возможности, а ты готов заморить себя. Ради чего?

– Тебе не понять.

– Это ты ничего не понял. Ладно, ещё увидимся, – снова показал зубы Катилина, его лицо стало совсем прозрачным, – в следующий раз крови побольше плесни.

– Не будет следующего раза. Надеюсь, больше тебя не видеть, ублюдок. Прощай.

– Какие мы брезгливые. Стою весь такой в белой тоге. Сам же позвал.

– А теперь гоню. Проваливай.

– Никогда не говори "никогда", – сказала тьма, которая уже не была Луцием Сергием.

Странный звук. Будто струна звенит.

Алатрион откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Ему стало страшно от произнесённых догадок.

Что она могла слышать? И он.

Уже давно Алатрион понял, что его мало-помалу обретаемая способность закрывать разум изрядно бесит Госпожу. После обращения он больше не видел Павлина и не говорил с ним, но постоянно