У истоков американской истории. Виргиния и Новый Плимут, 1606-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

вновь взял слово. Чтобы окончательно выбить у Лайфорда почву под ногами и продемонстрировать беспристрастность обвинения, губернатор подчеркнул, что осуждению подлежит не приверженность обвиняемого к другому вероисповеданию, а то, что, имея намерение стать в колонии англиканским священником, он скрыл это, не дав «членам магистрата и братьям» обсудить вопрос и принять какое-нибудь решение, действовал предательски и во вред колонии. Лайфорд больше не отрицал своей вины. Он сам горячо осудил свое поведение. «И все это он выразил с такой силой убежденности, с какой это можно сделать с помощью слов и слез» (Б, 188).

Собрание постановило изгнать провинившихся из колонии: Олдэма — сейчас же; Лайфорда, как раскаявшегося, — через шесть месяцев (с возможностью полного прощения, если он докажет свое раскаяние примерным поведением). Олдэм обосновался в Нантаскете (южная часть Массачусетской бухты), куда позже перебралась и его семья, которой временно разрешили остаться в Плимуте. С Олдэмом в Нантаскете поселились и несколько его товарищей. Весной 1625 г. Олдэм без разрешения вернулся в Новый Плимут. По словам Брэдфорда, он вел себя вызывающе, всячески оскорблял пилигримов, никак не сдерживая «свой буйный нрав». Даже «чужаки», которые приехали с ним, «были пристыжены его бесчинством и упрекали его» (Б, 195). Кончилось тем, что, помяв ему бока, Олдэма с помощью вооруженной охраны силой усадили в лодку и заставили покинуть колонию.

Лайфорд за это время добился прощения. Его вновь приняли в члены церкви, ему даже разрешили «учить», т. е. объяснять верующим священные тексты. Однако через месяц-два вновь было перехвачено его письмо в Англию. Он передал его по секрету моряку из команды уходящего на родину «Литл Джеймс», который после многих трудов был поднят со дна и отремонтирован.

Лайфорд повторял все свои прежние обвинения, утверждал, что колонисты «со слезами на глазах» жаловались ему на притеснения со стороны сепаратистов, что он сам был наказан за исполнение своего священнического долга, что размер его содержания менялся произвольно «уже 10 раз» (Б, 189–190). Лайфорда осудила даже его собственная жена, дополнив обвинения против него сообщением о его супружеской неверности. Осужденный вновь, он, несмотря на зимнее время, вынужден был немедленно выбираться из Плимута и направился к Олдэму. Его семья временно осталась в поселке.

Рассказывая обо всем случившемся, Брэдфорд, нужно отдать ему справедливость, довольно подробно излагает содержание писем Лайфорда, в которых тот критикует сепаратистов, а одно из них приводит полностью. Как видно, Лайфорд представлялся губернатору настолько дискредитированным, что для читателя «Истории», как ему казалось, нелепость обвинений такого человека должна являться самоочевидной, а вина перед колонией не подлежащей сомнению.

Новый Плимут, однако, был не просто английской колонией, но «Новым Ханааном», где решающим влиянием пользовались сепаратисты. Поэтому у нас есть основания подозревать Брэдфорда в пристрастности. Вернемся к моменту, когда Лайфорд сошел с «Чарити».

Прибытие в Новый Плимут англиканского священника, особенно при отсутствии у «святых» своего пастора, не могло не показаться им подозрительным. В этом, кроме прочих признаков, усматривалось недоброжелательство лондонских компаньонов теперь в кровном для «святых» деле — вопросах веры. Нежелание купцов доставить в Америку Робинсона и остальных лейденцев раньше объяснялось прежде всего финансовыми сложностями. Теперь это предстало в ином свете. Доносы уехавших из колонии? Старания «некоторых в Англии»? Страх перед чем-то купцов? Неизвестно, как на подобные вопросы отвечал губернатору Уинслоу, согласившийся привезти священника в Новый Плимут. Вполне, однако, вероятно, что он рассказал о явном тогда намерении короля сблизиться с Испанией, о роспуске парламента, пытавшегося воспрепятствовать замышляемому браку принца Карла на испанской инфанте[525]. Пахло «папизмом».

Поведение Лайфорда в первые дни его пребывания в колонии несколько успокоило опасения, возникшие в связи с появлением среди них священника-несепаратиста. Чтобы гарантировать лояльность священника, его явно обхаживали, приняли в среду местной элиты. Он стал почти непременным участником совещаний магистрата. С ним советовался Брэдфорд. Принятие Лайфорда в конгрегацию как бы окончательно обезвреживало его и делало своим. Но доля сомнения оставалась. Священника, ставшего очевидным кандидатом в пасторы, избирать на этот пост не спешили.

Для чего приехал и чего хотел Лайфорд? Имеющиеся данные не позволяют точно установить мотивы его поведения. Он мог иметь задание, проникнув в конгрегацию, разрушить ее. Он мог сводить счеты, обидевшись на то, что его не избирают пастором, или на то, что ему выделяют недостаточное содержание. Он мог разочароваться в сепаратистском вероучении. Мог быть просто неуживчивым. Могло быть всего понемногу. Так или иначе, едва обнаружилось, что он изменяет плимутской церкви, восстанавливает и объединяет против нее англикан, Лайфорд превратился для конгрегации, для «Нового Ханаана», который «святыми» отождествлялся с Новым Плимутом, в опасного противника, куда более опасного, чем торговый конкурент Уэстон. Он стал для конгрегации и магистрата противником существовавшего режима.

Режим этот допускал присутствие в поселке англикан и пуритан[526]. С ними «святые» вынуждены были мириться с самого начала — с «Мэйфлауэр». «Чужаки», потом «частники». Колония не могла пренебречь рабочими руками. Она не могла пренебречь дипломатией веротерпимости перед лицом официальной Англии, тем более ожидая оттуда утверждения своих прав. «Святые» не могли взять численностью — только влиянием и организованностью. Оба эти фактора и позволили создать существующий режим, в основе которого лежало преобладающее влияние «святых» в лице их руководителей. Именно эти руководители осуществляли власть в колонии. Официально — через губернатора и магистрат, в котором бывшие «чужаки» (Стэндиш, Уоррен, Гопкинс)[527] были главными соратниками Брэдфорда и Брюстера. Неофициально — через членов церкви, которые поддерживали своих руководителей словом и делом. Сила режима возрастала за счет слабости возможного сопротивления англикан, о чем уже говорилось. Кроме того, их исподволь, конечно, разобщали, используя религиозную начитанность и авторитет влиятельных «святых». Кого-то обращали в свою веру убеждением. Кто-то склонялся К ней, ища выгоды. Кто-то поддавался давлению. Кто-то затаился. Деятельность Лайфорда, независимо от его личных мотивов, объединяла недовольных, вселяла надежду на возрождение «своей», «истинной» веры в колонии.

Чарлз Эндрюс определил «дело Лайфорда» как проявление религиозной нетерпимости (здесь он следовал за первым обвинителем пилигримов — автором «Нового Ханаана») и вместе с незаконным вскрытием писем как «неблаговидный эпизод» в истории Нового Плимута[528]. Действительно, не будь религиозной нетерпимости, хоть в самой малой мере, хоть глубоко подспудной, а с нею и политических ограничений, пусть почти незаметных или формально законных, Лайфорду вряд ли бы удалось получить даже ограниченную и временную поддержку.

Итак, мы столкнулись с важным, прискорбным и поучительным явлением: неспособностью людей, бежавших от религиозных преследований на родине, ради свободы совести эмигрировавших за океан, проявить истинную веротерпимость, защитить не только свою свободу совести. Убеждение в