У истоков американской истории. Виргиния и Новый Плимут, 1606-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

себя самым необходимым, то купцы полагали, что с них можно и нужно требовать двойных усилий по производству товаров, которыми бы покрывались долги колонии и от продажи которых наконец могла быть получена прибыль.

Магистрат после некоторых колебаний удовлетворил требования «фракционеров» при обязательстве выполнения ими условий соглашения, ранее заключенного с «частниками». Дополнительно на желавших выделиться возложили повинность сдавать в общий склад половину доходов, превышавших норму, которую магистрат сочтет разумной для прокормления той или иной семьи. Чтобы «фракционеры» не уклонились от выполнения обязательств, лежавших на всех колонистах по договору с купцами, им предписали оставаться в Плимуте до момента распределения дивидендов (Б, 166).

Начинание не получило развития. Новые «частники» теряли поддержку «общины», а без нее не обходились и старые «частники». Купцы ничем не помогали старым, а уж тем более новым «частникам», которые не были с ними связаны. Собственного инвентаря у последних не имелось или почти не имелось. Их поступок не одобрял губернатор, ассистенты, церковь. Как можно предположить, на них оказывалось и давление, что было легко осуществить, ограничивая пользование общими пастбищами, делянками и другими угодьями, сельскохозяйственными орудиями и необходимыми инструментами, находившимися на складе.

Губернатор, его ассистенты, а также их единомышленники, которые были сторонниками реформы предшествовавшего года, не могли в тот момент не оказывать сопротивления созданию совершенно независимого индивидуального хозяйства колонистов. Это грозило — с ликвидацией круговой поруки и взаимных обязательств — разрушить компанейское предприятие, а следовательно, создать огромные трудности в выполнении условий договора с купцами, при сборе средств для возвращения им долга, при дальнейшем строительстве поселка. Это грозило ослабить обороноспособность колонии, власть губернатора и преимущественное влияние сепаратистов. Что связывало бы хозяйственную, политическую и религиозную инициативу экономически независимых и обеспечивавших себя пропитанием колонистов? В конечном счете ограничения, наложенные на «фракционеров», неодобрение их поступка магистратом и церковью сделали свое дело. «Фракционеры» отказались от полученного права.

Во всем этом важнейшую роль играло то обстоятельство, что колонисты были только компаньонами во владении землей колонии, при этом компаньонами материально и юридически зависимыми, не располагавшими правом на раздел земли, а тем более на долгосрочное владение ею в каком бы то ни было размере до истечения срока договора с купцами. С последними, пользуясь отдаленностью колонии от метрополии, можно было в какой-то мере не считаться, но зримо нарушить условия договора, да еще в вопросе, связанном с королевскими прерогативами на верховное владение землей, означало поставить под удар само существование колонии, во всяком случае ее правовую основу, и без того не очень прочную. Более того, при любой официальной тяжбе неизбежно любой представитель власти спросил бы себя: не идет ли самоуправство колонистов от их «еретических» религиозных убеждений, не следует ли положить конец крамоле? Этот вопрос никогда не снимался, он только временно утратил остроту.

Иначе говоря, после реформы 1623 г. тенденция к образованию частновладельческого хозяйства колонистов развивалась. Лидеры колонии не признали желания «фракционеров» противоестественным и удовлетворили его. Однако обстоятельства, внешние и внутренние, требовали большой осмотрительности при движении туда, куда уже влекла инерция наметившегося развития.

Если «фракционеры» забежали несколько вперед, то остальные колонисты во всяком случае не собирались двигаться назад. Они «обратились к губернатору с просьбой продлить владение земельными участками; при этом уже имевшимися, и более чем на один год: в ином случае, тот, кто обработал свой участок лучше (ценой больших усилий), вынужден будет передать его другому, который воспользуется плодами его труда, а сам отдаст землю плохо подготовленную и поэтому менее выгодную» (Б, 175). Подобные просьбы стали, вероятно, особенно частыми и настойчивыми, когда подошло время подготовки к весенним полевым работам.

Вместе с заботой о закреплении земельных наделов появились и другие, прежде отсутствовавшие. Теперь каждый располагал тем количеством семян для посева, которые сумел сберечь от своей доли прошлого урожая. Те, у кого оказались излишки, сохраненные до весны, мог с выгодой продать их. Так расширился путь к частной торговле, которая прежде носила случайный характер, ограничивалась куплей-продажей вещей, привезенных еще из Англии или Голландии. После реформы главным предметом торговли становилось зерно, произведенное на месте. Оно даже стало играть роль денег, которых у большинства колонистов было совсем немного, а то и вовсе не было. «А если они и были, то им предпочитали зерно» (Б, 175). Меха, приобретаемые у индейцев, шли на оплату внешнего долга колонии.

Индивидуальное землевладение и расширение внутренней торговли, а также с самого начала существовавшее имущественное неравенство создавали условия для обогащения, первое время весьма относительного, главных руководителей колонии и ее наиболее влиятельных лиц. Ведь в их руках находились дополнительные возможности — деньги, сервенты и власть, которые позволяли использовать землю с большей эффективностью, а следовательно, получить излишки, идущие на продажу, приносящую прибыль.

При этом кто-то покупал по необходимости и на последнее, а кто-то при той же или даже большей нужде оказывался не в состоянии купить что бы то ни было.

Заинтересованность основной массы колонистов в закреплении результатов реформы 1623 г. и, вероятно, уже достаточно ощущаемые и сознаваемые выгоды от нее имущих и влиятельных колонистов обусловили тот факт, что весной 1624 г. «после тщательного рассмотрения» участки, розданные ранее и выделенные новым колонистам, были закреплены за их владельцами. Но только по акру земли на члена семьи и только до истечения семилетнего срока (Б, 175).

Сохранение прежних ограничений в размере землепользования и ограничение сроков владения объяснялось, кроме причин, указанных ранее, еще одной. Если вместе с крушением первоначальной системы хозяйства идеи, которые в свое время внушал колонистам Роберт Кашмен, уже не могли считаться «истинными», это не означало, что опыт их жизни и их вера не оставили у них осознанного или неосознанного страха перед крупной земельной собственностью. В их представлении такая собственность связывалась со всем тем злом, которое они испытали от ее владельцев в Англии. Примечателен в этом отношении комментарий Брэдфорда. Изложение ограничительных условий закрепленной реформы он сопроводил словами: «Введенное ими условие часто заставляло меня думать о том, что я читал у Плиния о начинаниях первых римлян времен Ромула: тогда каждый довольствовался двумя акрами земли, более чего он получить не мог… Считалось высокой наградой получить от народа Рима в собственные руки пинту зерна. Спустя долгое время самый большой надел, предоставляемый в награду военачальнику, одержавшему победу над их врагами, по размерам своим был не больше того, какой мог быть обработан за один день. Его переставали считать хорошим человеком и считали даже опасным, если он не удовлетворялся семью акрами земли» (Б, 175–176).

Заметим, что слова Брэдфорда написаны им не