У истоков американской истории. Виргиния и Новый Плимут, 1606-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

где распорядился людьми Уэстона. Там к нему пришел индеец и принес для продажи меха. Стэндиш заподозрил его в недобром. Как раз в этот момент другой индеец, Пексаут (Пекснот), приблизился к Хобомоку и сказал, что ему известно намерение капитана убить всех здешних индейцев. Он добавил: «Мы его не боимся». После этого он начал угрожать англичанам. К нему присоединился Ватавамат. Чтобы сократить довольно длинный рассказ Уинслоу[502], обратимся опять к изложению Смита, которое сохраняет суть дела: «Все это Стэндиш вначале перенес терпеливо, но на другой день, видя, что ему не удается собрать много индейцев вместе, а только двух скандалистов и еще двух, он, находясь вместе с остальными своими людьми в удобном для этого помещении, одной рукой выхватил у Пекснота нож, а другой — согнув ему шею, перерезал горло, остальные убили Ватавамата и другого индейца, а захваченного юношу, брата Ватавамата, такого же подлеца, как он сам, повесили. Приходится удивляться, как долго и бесстрашно они сопротивлялись, все израненные, не произнося ни звука, пока не испускали последний вздох… Поселок Стэндиш оставил под охраной людей Уэстона; было убито еще три дикаря; узнав об этом, индейцы убежали из своих домов»[503].

На следующий день плимутцы встретились с группой индейцев, которые обстреляли их из луков. Завязался недолгий бой. Индейцы бежали. Многие из них, загнанные в болота, погибли от голода, холода и болезней. Уинслоу заканчивал рассказ, убеждая, что вмешательство небес спасло пилигримов в момент, когда они были «на краю пропасти», не ведая о грозящей им опасности[504].

Однако пилигримам не удалось оправдать жестокое кровопролитие ссылкой на ничем не подтвержденный «заговор» и на вмешательство высших сил, которые их руками покарали индейцев. Не одобрили действий пилигримов даже многие их друзья. Их духовный пастырь и наставник писал из Лейдена: «Что касается убийства тех несчастных индейцев… О! Насколько было бы лучше, если бы вы обратили нескольких из них в христианство, прежде Чем убить хотя бы одного из них; кроме того, там где кровь пролита однажды, она еще долго течет после этого, не останавливаясь. Вы скажете: они заслуживали этого. Я допускаю, но не были ли они спровоцированы теми жестокими христианами (людьми Уэстона. — Л. С.)? К тому же, не будучи их правителями, вы должны были беспокоиться не о том, чего они заслужили, а о том, что вы неизбежно причините страдания. Я не вижу необходимости причинять эти страдания, особенно убивая так много людей (а, как видно, если бы смогли, убили бы и больше)… Подумайте, следует ли вам в подобных случаях использовать капитана, которого я люблю и которого Бог послал вам на пользу, но прибегать к его услугам следует умело» (Б, 172–173).

Брэдфорд писал не по следам событий («История» начата в 1630 г.). Он мог считать, что случившееся в Уэссагассете — незначительный эпизод, не заслуживающий специального описания. Скорее, он избегал говорить об этом. Но нужно отдать справедливость Брэдфорду, он оставлял возможность познакомиться с фактами. У него есть упоминание о брошюре Уинслоу (правда, в другой связи) и приводится цитировавшееся выше письмо Робинсона. Иначе говоря, и при изложении событий в Уэссагассете Мортон оказывается в основном более точным и правдивым рассказчиком.

Представления американцев о рейде Стэндиша уже очень давно связаны с идеализацией ими жизни и поступков «отцов-пилигримов», а также тех побудительных мотивов, из-за которых американская литература превратила трагическую историю вытеснения индейцев в героическую эпопею «западной границы», где белая кожа символизировала добродетели и мужество, а также право на землю «дикарей», на убийство «краснокожего», заведомо «коварного» и «жестокого». Применительно к рейду Стэндиша это нашло выражение в поэме «Сватовство Майлза Стэндиша» Лонгфелло.

Поэт, изображая военный совет пилигримов по случаю известия о «заговоре» индейцев, писал:

То предлагали да сё, сулили, рядили, искали, —

Голос один был за мир, и то был пресвитера голос.

Он считал, что велит и мудрость и долг христианский,

Не убивая врагов, наставить их в истинной вере.

Слово тут взял Майлз Стэндиш, Плимута военачальник.

Глухо из горла его вырывались гневные звуки:

«Что! Здесь хотят воевать молоком и сладкой водицей?

Разве белок стрелять на церкви поставлена пушка?

Нынче пора из нее нам дьяволов бить краснокожих!

Есть один лишь язык, дикарям неразумным понятный,

Это язык нашей пушки, язык огня и железа!»

Стэндиш выступает в поход. Достигнув индейской деревни, капитан начинает мирный обменный торг с ее жителями. В ходе этого занятия англичане вместо ожидаемых индейцами одеял стали предлагать им Библию. «Сразу их тон изменился и стал задорно хвастливым». Совершено, дает понять автор, святотатство (но не издевательство ли над индейцами, спросим мы, предлагать совершенно ненужный и непонятный им предмет?). Атмосфера особенно накаляется, когда гигант Ватавамат начинает глумиться над капитаном, указывая на его малый рост, выражая сомнение в его силе и храбрости. А тут Стэндиш обнаруживает, что индейцы готовят нападение: «Крались все ближе они, сужая петлю засады». Капитан решил действовать:

Ринулся к дерзкому он, и нож рванув с его шеи,

В сердце ему вонзил. Отшатнулся индеец и рухнул

К небу лицом, на котором свирепая ярость застыла.

Тотчас бешеный клич боевой огласил всю округу.

Точно взвихренный снег, декабрьским ветром гонимый,

Быстрые стрелы, свистя, промчались роем пернатым.

Клубом вырос дымок, и молния резко сверкнула,

Гром ударил ей вслед, и незримая смерть зашагала.

В страхе индейцы искали убежища в топях и чаще

От наседавших солдат…

Вот как в первом бою победил отважный Майлз Стэндиш.

Весть об этом доставили в Плимут и вместо трофея —

Голову павшего недруга. Мрачно лихой Ватавамат

С крыши строенья взирал, что было и храмом и фортом.

Все, кто видел его, ликовали и Бога хвалили.

Стэндиш еще долго рыскал по лесам, «готовя погибель враждебным индейским отрядам. Звук его голоса вскоре внушать стал ужас народам»[505].

Как можно видеть, упомянутая традиция американской литературы увлекла даже Лонгфелло, чей гуманизм и сочувственное отношение к индейцам общеизвестны. Может быть, не случайно он связал рейд Стэндиша с рассказанной нами ранее историей о змеиной шкуре, присланной в Плимут наррагансетами. Это придавало расправе над индейцами вид спровоцированного поступка. И все же поэту претило жестокое кровопролитие. Поэтому героиня его поэмы «глаза отводила» от мертвой головы Ватавамата, «радуясь в тайне тому, что не стала женой