У истоков американской истории. Виргиния и Новый Плимут, 1606-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

намечавшийся Соглашением на «Мэйфлауэр», а также решением строить частные дома и распределять среди колонистов приусадебные участки. Добавим: реформа приближала их умеренные сепаратистские религиозные взгляды к созданной этой реформой экономической действительности, где социальная несправедливость явствовала не со всей очевидностью, а собственность становилась осязаемой явью.

Мы помним, что Кашмен, навестивший Новый Плимут, с трудом заставил сохранить старую систему хозяйства, и на пилигримов, не страшись они голода, вряд ли подействовали бы его ссылки на Священное писание. Отмена же старой системы «доставила всем большое удовлетворение», и, следует полагать, не стоило никакого труда убедить колонистов в том, что «Господь в мудрости своей предусмотрел другую систему». Мы еще не раз увидим различия в толковании «слова Бога» в зависимости от условий жизни и положения, занимаемого в обществе.

Утверждение А. С. Самойло, что «весной 1623 г. поселенцы потребовали выделения индивидуальных наделов»[512], многозначительно, но ничем не подтверждается. Кто у кого потребовал? Это требование отстаивалось лейденцами еще во время переговоров с купцами, до отъезда в Америку. Оно отстаивалось теми, кого Самойло исподволь хочет выдать за противников реформы. Но эти люди, если и сомневались, вводить ли реформу, то только опасаясь нарушить договор с купцами. Это означало бы порвать последние связи с родиной и утратить последний шанс на материальную поддержку оттуда. Именно эти люди в первую очередь и более других выиграют от реформы.

Другую крайность можно обнаружить в статье К. С. Гаджиева. «Отцы-пилигримы» (и Робинсон) предстают в ней как поборники равенства и приверженцы общего хозяйства. Лишь «объективные условия жизни», по словам автора, «спутали их карты». Одновременно то, что в какой-то мере можно отнести к влиянию «плебейско-крестьянской ереси» на идеологию пилигримов (о чем мы уже говорили и будем говорить еще не один раз), в статье определяется неудачным словом «блеф»[513]. Отмечая это, мы не забываем, что К. С. Гаджиев — первый советский историк, подступивший к анализу сложной проблемы американского пуританизма колониального периода. Но вернемся к реформе.

Каждая семья получала 1 акр земли на человека, не считая уже имевшихся приусадебных участков, сроком на один год, точнее — до конца сбора урожая с правом распоряжаться им по своему усмотрению. Распределялась земля, прилегавшая к поселку. Это обеспечивало возможность быстрого сбора людей по военной тревоге, облегчало контроль над деятельностью и поведением колонистов. В соответствии с размерами семейного надела раздали семена. Определенная доля урожая должна была передаваться в пользу специалистов, труд которых шел на общую пользу и не прерывался во время полевых работ (рыбаки, плотники и др.), а также в пользу «public officers» — лиц, исполнявших общественные обязанности (губернатор, капитан и др.). Других колонистов все время, от начала полевых работ до конца сбора урожая, можно было использовать для общих нужд колонии только в случае самой крайней необходимости. Сохранение «ранее установленного порядка» означало, что в остальное время «любой человек мог быть использован для исполнения любых обязанностей, которые считались необходимыми для общей пользы»[514].

Дальнейший отход от коллективизма резче обозначил социальное неравенство. Наиболее четко это проявилось в том, что сервенты земли не получали. Губернатор и близкие к нему люди, которые осуществляли реформу, приобрели возможность использовать наделение землей в интересах проводимой ими политики и в своих собственных. Так, «чужак» Джон Биллингтон — «профан», по мнению Брэдфорда, на семью из 4 человек получил почему-то 3 акра земли. Губернатору, который жил один, выделили 3 акра. Стэндишу, тоже одному, — 2 акра. Землю ближе к городу (69 акров на 51 человека) получили пассажиры «Мэйфлауэр», подальше (33 акра на 35 человек) — пассажиры «Форчун»[515] (индивидуальные участки распределялись по жребию)[516]. Можно возразить: так справедливо отмечались заслуги и наказывались пороки (или была соблюдена какая-то оставшаяся неизвестной формальность). Верно. Однако без обусловленных законом рамок любое поощрение или наказание может оказаться в руках власти средством давления и подкупа.

Реформа обеспечила хорошее проведение посевных работ, но результатов следовало ожидать еще целое лето. До этого времени продовольственная проблема оставалась нерешенной и чрезвычайно острой. Чтобы остановить вновь подступавший голод, договорились создать специальные группы по добыче съестных припасов. Выделили несколько мужских команд по шесть-семь человек на единственный бот: для непрерывной сменной ловли рыбы. В лес направили несколько охотничьих отрядов. Женщины собирали в окрестностях поселка грибы, ягоды, съедобные ракушки, орехи. И как бы нарочно испытывая силы, стойкость и дух колонистов, небо не цринесло дождей ни в мае, ни в июне. Всходы на полях и огородах засыхали. Когда в бухту вошел корабль «Плантейшн» знакомого нам виргинца Френсиса Веста, к нему обратились за помощью. Он согласился продать излишки гороха, но заломил такую цену, что колонисты предпочли еще туже затянуть пояса. Капитан, вероятно, не пожалел о неудавшейся сделке. Патрулируя в качестве «адмирала Новой Англии» вверенные ему воды, он очень скоро понял, что съестные припасы здесь дороже золота. Понял он также, что на него возложена бессмысленная задача охраны пустынных берегов. «Плантейшн» ушел в Виргинию. Вскоре порадовались, что сделка не удалась, и плимутцы. Выпавшие дожди возродили их поля, сады и огороды.

Ушел «Плантейшн», а через две недели в бухте Плимута появился «Энн» Уильяма Пирса, а еще через 10 дней — пиннаса «Литл Джеймс» Джона Бриджа. Прибыло 60 новых колонистов. «Некоторые из них оказались очень полезными и стали достойными членами сообщества», «некоторые же — настолько плохими, что их на следующий год пришлось отправить обратно домой» (Б, 132). К «хорошим» губернатор относил вновь прибывших лейденцев (32 человека)[517]. «Плохие» проявили себя не сразу. Вначале определились «не самые подходящие», как назвал их Кашмен в сопроводительном письме (Б, 154). То были колонисты (10 человек), не принадлежавшие к конгрегации, приехавшие на собственные средства и не являвшиеся компаньонами старого предприятия, так называемые «частники» (those that came on their particulier). Губернатору предписывалось выделить им земельные участки за пределами территории, используемой колонистами-компаньонами.

С появлением кораблей подтвердились уже доходившие известия о сложностях с патентом на колонию (Б, 149–151). Если ранее Джон Пирс был лишь «юридическим лицом» предприятия, то 22 апреля 1622 г. он приобрел прежний патент у Совета Новой Англии в личную собственность. Как видно, он хотел стать полным хозяином колонии и изменить установившиеся в ней порядки. Он снарядил экспедицию, но из-за неисправности корабля она не достигла Америки. Воспользовавшись неудачей Пирса, лондонские компаньоны пилигримов предложили ему продать патент. Он согласился. Документ, когда-то стоивший ему 50 ф. ст., обошелся компаньонам, как они писали, в 500 ф.[518]

Первым предал пилигримов Уэстон, вторым — Пирс.