У истоков американской истории. Виргиния и Новый Плимут, 1606-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

в 1624 г., а позже (уже упоминалось, что «История» была начата в 1630 г.), т. е. когда процесс имущественной дифференциации продвинулся много дальше, чем в описываемое время. Даже тогда губернатор рассуждал еще о вреде крупной земельной собственности. А в то время он становился уже достаточно крупным землевладельцем. Объяснение этому будет дано, когда наш рассказ подойдет к 30-м годам. Во всяком случае нельзя, как это делал Осгуд, утверждать, что с 1624 г. земля была передана колонистам «навечно»[521]. Утверждение Осгуда можно считать справедливым только в том случае, если иметь в виду не всех колонистов и не конкретный факт, относящийся к рассматриваемому моменту, а конечный результат процесса, начатого реформой 1623–1624 гг.

«Решили продолжать дело», — писал о купцах-компаньонах Джон Смит. Действительно, в марте 1624 г. Новый Плимут вновь встречал «Чарити», груженный припасами и доставивший колонистам небольшое стадо домашних животных. Вернулся Уинслоу с известием о получении патента на мыс Энн[522], где, как упоминалось, плимутцы пытались основать рыболовецкую факторию.

Добрые вести сопровождались обескураживающими. Казначей компании Джеймс Шэрли, на чье имя был оформлен прошлогодний патент на колонию, сообщал: число компаньонов резко сократилось; с уходивших с большим трудом удалось собрать 50 ф. ст.; купцы категорически отказываются субсидировать перевозку «святых» из Лейдена. Все это подтверждал Робинсон в том же письме, в котором он упрекал плимутцев за убийство индейцев Уэссагассета (Б, 167–168, 173–174). Оставшиеся в деле компаньоны обрушивали на колонистов бесчисленные обвинения. «Как говорят некоторые», писали они, хозяйство в Плимуте ведется нерадиво, люди работают плохо. Это и объясняет царящие в поселке разброд и общее неустройство, а также убыточность дела. Магистрат лживыми отчетами и фантастическими сообщениями вводит всех в заблуждение (Б, 166–175).

Не дожидаясь, когда «Чарити» будет готов к отплытию, Брэдфорд сел за составление ответов. Он отверг почти все обвинения, а ответственность за немногие признанные им упущения возложил на лондонцев. В частности, соглашаясь с тем, что дети в колонии почти не обучаются грамоте, он объяснял это отсутствием человека, который мог бы стать учителем, а главное — отсутствием средств на содержание такового. Проблема, легко разрешимая для радетелей об образовании колонистов, намекал губернатор.

На упрек, будто в колонии часты случаи воровства, Брэдфорд отвечал: «Если бы Лондон был свободен от этого порока, то мы бы не были обеспокоены им и подавно» (Б, 171). Дикие звери, действительно, водятся в здешних лесах, но это наименьшее из зол колонии, с которым она легко справляется. Питьевой воды более чем достаточно. Что касается угрозы со стороны голландцев, то «они придут сюда и заселят здешние места, если этого не сделаем мы или другие англичане, убегая отсюда домой и оставляя все им. Они скорее заслуживают похвалы, чем порицания» (Б, 172). Чтобы окончательно доказать необоснованность обвинений, выдвигавшихся против колонии и ее обитателей, Брэдфорд завершал свои возражения, остановившись на том обвинении, которое давало ему наибольший простор для иронии, даже сарказма: «Слишком деликатны и неспособны создавать новые колонии и поселки те, кто не может устоять перед москитами; пусть такие остаются дома — по крайней мере до тех пор, пока не станут москитоустойчивыми» (Б, 172).

Ответы Брэдфорда и его ирония не были оружием слабости, увиливающей от ответственности. То было оружие убежденности и веры в свою правоту. Поэтому он писал, что в Лондоне не в состоянии судить о положении, нуждах и добросовестности колонистов, питаясь слухами и преследуя только корыстные цели; Новый Плимут нуждается в помощи, с благодарностью ее принимает, продолжает выполнять лежащие на нем обязательства: но не следует, однако, забывать, что Плимут выстоял в самое трудное время и теперь уже выстоит наверняка, имея на это достаточно сил и пользуясь преимуществами реформированного хозяйства.

В письмах, доставленных «Чарити», затрагивался вопрос, особенно чувствительный для губернатора, вопрос о царивших якобы в колонии религиозных распрях. Если судить по «Истории» самого Брэдфорда, то можно считать, что укор неоправдан. С рассказа о путешествии «Мэйфлауэр» и до рассказа о вторичном прибытии «Чарити» в ней почти ничего не говорится о вопросах веры или спорах из-за веры. Исключение составляют ссылки автора на Священное писание в общем плане; сожаления об отсутствии Робинсона и других «святых», оставшихся в Лейдене; упоминание об инциденте, случившемся в рождественский день 1621 г. Кроме неизбежных ссылок на Библию и уже известных пам исключений, было еще одно: вскользь брошенные замечания о приезде с Робертом Горджесом суперинтенданта церквей всей Новой Англии Уильяма Моррелла. Однако суперинтендант, поселившись в Уэссагассете, никак не проявил себя в этом качестве, ни разу не показал бумаг, удостоверявших его должность, «он только упомянул о них в разговоре перед отъездом» (Б, 163). Не найдя в Новой Англии никаких других церквей, кроме плимутской, сколько-нибудь значительной паствы (дорчестерцы?) и другого занятия, кроме сочинения латинских стихов[523], он, пробыв в Америке год, покинул ее. В отношении суперинтенданта настораживает одна фраза «Истории». Говоря об отсутствии его намерений утвердиться в своей должности, Брэдфорд замечал: «Кажется, он считал это бесполезным». Считал или вынужден был считать?

Во всяком случае Брэдфорд, отвечая на обвинения купцов, утверждал: «…С момента нашего приезда у нас здесь не было никаких религиозных разногласий или оппозиции, выражавшейся (насколько нам известно) в частных разговорах или публично» (Б, 170). Можно предположить, что, излагая предшествующую историю колонии, Брэдфорд специально избегал касаться имевшихся в тот период религиозных разногласий, а теперь, защищая себя и «святых», кривил душой. Но нельзя, разумеется, также не учитывать того, что враги сепаратистов-«раскольников» могли сгущать тона. Даже людям нейтральным или сочувствовавшим многое в церковном быту плимутцев могло казаться достойным порицания. У них все еще не было специального церковного помещения (первую церковь построили в 1648 г.). У них все еще не было священника. Брюстер, не имея сана и не будучи пастором, совершал таинства. Он сам сомневался в своем праве на это. Плимутцы не по своей вине отступали от правил. Но блюстители «истинных» церквей и веры обычно считаются только с тем, что должно быть, а не с тем, насколько то или иное возможно.

Брюстер, чтобы разрешить свои сомнения и запастись доводами на случай враждебного вмешательства в дела плимутской церкви со стороны властей метрополии, обратился за разъяснениями к Робинсону. Как раз с «Чарити» ему пришел ответ: «Я считаю неправомерным, — писал лейденский пастор, — чтобы Вы, будучи старейшиной-управителем …препятствовали тем, кто призван осуществлять церковное и духовное руководство и кому надлежит осуществлять таинства, исполняя свои обязанности. Если даже считать исполнение Вами этих обязанностей правомерным, то исполнение их Вами при наличии священника вызвало бы известное неудобство. Прибудет ли