Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность - Марк Харрисон

замечание против этого метода: работа с небольшими цифрами, остающимися после вычитания одного большого числа из другого, всегда рискованна, потому что малые ошибки в больших числах приводят к большим ошибкам в малых. Но есть и важный аргумент в пользу этого метода, который не был известен в то время. Один из документов советских архивов за 1937 год показывает, что чиновники прекрасно понимали опасность публикации информации, позволяющей вычислить остаток тяжелой промышленности: она могла раскрыть стоимость секретных военных закупок[399].

Помимо Ли и Роузфилда, еще несколько человек попытались оценить оборонные расходы СССР, различными способами расшифровывая официальные советские данные. Среди них были как академические ученые, так и исследователи из РУМО. Как правило, они отталкивались от официальных цифр военного бюджета, который, по их мнению, скорее всего, представлял собой промежуточный итог расходов на оплату труда и пропитание военнослужащих. Затем, чтобы охватить другие статьи оборонного бюджета, такие как военные закупки, военные операции, военное строительство и НИОКР, они добавляли различные доли других статей, взятых из опубликованной информации о якобы гражданских расходах на советское хозяйство, фонды или отчисления в государственные резервы (эта линия расследования более или менее предсказала усилия постсоветских российских исследователей, занимавшихся той же темой). Работая в этом направлении, РУМО, как правило, называло цифры, превосходящие оценки ЦРУ, тогда как другие западные ученые иногда озвучивали меньшие цифры, а порой и значительно меньшие[400].

Некоторые из подобных общих оценок предусматривали множество мелочей. Наиболее сложный аналитический аппарат разработал Штейнберг, исходивший из догадки, что лишь малая часть оборонного производства и оборонной деятельности СССР учитывается в официальных данных[401]. Система Штейнберга была нацелена на учет скрытых потоков, как материальных, так и финансовых, и на их распределение их между производителями и пользователями таким образом, чтобы последовательно выявить истинный масштаб советской обороны[402]. Однако сама догадка осталась непроверенной и с тех пор не подтвердилась. Как видно из табл. 7.5, в отличие от других участников этой группы, Штейнберг называл относительно большие цифры, близкие к оценкам ЦРУ.

Самым умным был метод Питера Уайлса, который исходил из идеи, что оружие – это форма капитального актива, который быстро обесценивается из-за технического устаревания. Он назвал это обесценивание «списанием оружия». Он утверждал, что советские оборонные бухгалтеры скрывают бо́льшую часть военных закупок, отражая их только в чистом виде, после вычитания списанных вооружений[403].

Методы Уайлса и Штейнберга были многообещающими, с чем соглашался и Роузфилд[404]. Но своих обещаний они не выполнили, и догадки, лежащие в их основе, не подтвердились.

Хотя атмосфера соперничества была накаленной, а диапазон оценок не подавал признаков сближения, важно отметить, что между соперниками было больше согласия, чем могло показаться в то время. Все признавали, что официальные цифры советского бюджета неверны. Альтернативные оценки в рублях – валюте, представляющей интерес для этой главы, – в основном сгруппировались в довольно узком диапазоне, который далеко отстоял от советских официальных цифр того времени. Таким образом, язвительные переругивания были вызваны скорее сомнениями в мотивах коллег, чем радикально отличающимися результатами.

Табл. 7.5 позволяет составить представление о диапазоне различных оценок советского военного бюджета в 1970 и 1980 годах. В 1970 году большинство оценок находилось где-то между 42 и 49 миллиардами рублей (10–13 % советского ВВП); только Уайлс оказался за пределами (и гораздо ниже) этого диапазона. В 1980 году СИПРИ выпал из основной группы, выдвинув куда более низкую оценку, а Ли перешел на работу в РУМО, которое теперь устанавливало верхний предел. В результате диапазон большинства оценок поднялся выше и расширился, составив от 81 до 107 миллиардов рублей (13–17 % ВВП). Погрешность в несколько процентов от ВВП не могла служить основанием для самоуспокоения. Но задача была огромной, и неясностей было не избежать. Поэтому требование большей точности, вероятно, выглядело излишним.

За раскрытие – и против

11 марта 1985 года Коммунистическую партию Советского Союза возглавил Михаил Горбачев. На тот момент СССР уже находился в «предкризисной» ситуации. Другими словами, страна очевидно страдала от множества проблем, ни одна из которых еще не была критической – но все они росли на глазах[405]. Горбачев был полон решимости вырваться из «эпохи застоя» – так он назвал последствия политики своих предшественников, не менявших политику и ждавших, пока все в стране образуется само[406].

Среди приоритетов Горбачева было заключение всеобъемлющего соглашения с США о контроле над вооружениями. США на протяжении уже десятилетия занимались перевооружением и модернизацией атомного оружия. Перевооружение началось в период администрации президента Джимми Картера (1977–1981) и было продолжено президентом Рональдом Рейганом (1981–1989). В период с 1979 по 1986 год доля оборонных расходов США в ВВП выросла с 4,5 до 6 % – это был самый большой скачок со времен окончания войны во Вьетнаме[407].

Обе стороны вынашивали мысли о контроле над вооружениями, но положение осложнялось расширением спектра новых видов вооружений. Помимо ядерных ракет, которые можно было запустить по городам противника из подземных шахт и подводных лодок, появились мобильные ракеты наземного базирования с миниатюрными ядерными боеголовками для использования против сухопутных войск в Европе, а также американский проект противоракетной обороны космического базирования. Обе стороны чувствовали растущую угрозу.

Горбачев хотел убедить Запад в том, что Советский Союз не является ни стратегической, ни растущей угрозой. Публично он объявил односторонний мораторий на проведение ядерных испытаний и возобновил предложения по ограничению развертывания мобильного ядерного оружия наземного базирования. В частном порядке он был убежден, что многолетняя секретность, в которой Советский Союз держал численность своих вооруженных сил, а также обман по поводу его военных расходов наносят ущерб внешней безопасности страны.

Встретившись с Рейганом в Рейкьявике (Исландия) в октябре 1986 года, Горбачев почувствовал, что согласие почти достигнуто, и после неудачи лишь сильнее осознал, насколько сильно на Западе недоверие к официальным советским заявлениям[408]. За несколько месяцев до встречи в Рейкьявике произошла Чернобыльская ядерная катастрофа, и первоначальное молчание правительства СССР по ее поводу вновь усилило недоверие к готовности СССР вести откровенные переговоры по военным вопросам, а также недоверие лично к Горбачеву[409].

О том, что произошло дальше, мы рассказываем на основе личных документов Виталия Катаева, высокопоставленного руководителя советской оборонной промышленности и специалиста по контролю над вооружениями. 21 ноября 1986 года ЦК КПСС принял постановление «О повышении открытости военной деятельности СССР». Формально инициатива исходила от Владимира Петровского, заместителя министра иностранных дел по вопросам разоружения (Министерство иностранных дел в то время возглавлял Эдуард Шеварднадзе, впоследствии президент Грузии).