Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность - Марк Харрисон

В этот момент перед правителем встает проблема: «Кому я могу доверять? Сколько этих людей?» Как бы благожелательно мы ни оценивали известные нам данные, очевидно, что на протяжении большей части истории СССР размер военного бюджета считался вопросом настолько деликатным, что его можно было доверить лишь горстке людей. Во времена Сталина согласование оборонного бюджета в Политбюро было ключевым моментом в годовом цикле хозяйственной политики. К брежневским временам оборонный бюджет стал настолько секретным, что даже большинство членов Политбюро не знали его объем. Решение о величине бюджета (если оно вообще принималось, о чем речь пойдет ниже) не могло обсуждаться нигде, даже на сверхсекретном собрании Политбюро.

Поэтому с точки зрения государственной мощности предметом данной главы является ущерб, нанесенный такой секретностью. Из-за желания скрыть несколько цифр от внутренних критиков и зарубежных противников советские правители утратили способность самостоятельно определять баланс ресурсов между военными и гражданскими нуждами. Можно спорить, сыграл ли этот факт свою роль в крахе советской системы, но он, безусловно, был показателем ее упадка.

В этой главе мы сравним показатели военных расходов СССР и США. Любые сравнения между ними были спорными почти полностью из-за сомнений в правильной оценке стоимости оборонных мероприятий и в правильной идентификации расходов как оборонных. К счастью для читателя, разногласий по поводу того, как определять «оборонные мероприятия», практически не было. Обе стороны холодной войны в целом использовали одну и ту же концепцию того, какие статьи должны фигурировать в военном бюджете. Это были государственные деньги, выделяемые Военному министерству. В обеих странах предполагалось, что именно министерство будет оплачивать военные расходы, необходимые для обеспечения внешней безопасности страны. Таким образом, основными статьями военного бюджета с обеих сторон должны были стать расходы вооруженных сил на оплату и содержание военнослужащих, закупку оружия и другой техники, строительство военных баз и укреплений, расходы на военные перевозки и операции, а также на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы (НИОКР).

Обе стороны признавали существование «серой зоны». В нее входили военные пенсии – расходы, унаследованные от прошлой военной деятельности[380]. Попадали в нее и расходы на создание или содержание различных объектов, которые можно было переключать с гражданского на военное использование[381]. Например, Советский Союз содержал «внутренние» войска, которые относились к МВД, а не к Минобороны, поскольку их основное назначение заключалось в операциях по обеспечению внутренней безопасности. Однако они были вполне способны к военным действиям и сражались на фронтах германо-советской войны. Другой пример – расходы на строительство оборонных заводов: ни на той, ни на другой стороне его не относили на счет обороны, полагая, что строительство нового завода увеличивает производственный потенциал страны в целом, а не только ее обороноспособность. То же самое относилось и к мощностям промышленной мобилизации, например к запасным военным заводам, которые в мирное время производили товары гражданского назначения, но в случае военной угрозы могли быстро переключиться на производство оружия и боеприпасов. Расходы на поддержание их готовности к войне оплачивались из гражданских, а не из военных средств. Аналогичным образом обе стороны исключили из оборонного бюджета расходы на гражданскую оборону, поскольку оснащение гражданского населения и его обучение действиям в чрезвычайных ситуациях могло быть столь же полезным в случае стихийных бедствий и пандемий, как и в случае военных действий. Вполне вероятно, что в годы холодной войны коммунистические режимы вкладывали в товары двойного назначения бо́льшую долю своих ресурсов, чем западные страны. Но серые зоны с обеих сторон не играли особой роли в вопросах, которые мы рассмотрим ниже.

Исходя из всего этого, может показаться, что определение и измерение стоимости советской оборонной деятельности для последующего приблизительного сопоставления с американской должно было быть простым делом. В реальности же это был хаос, густо замешенный на лжи и дезинформации.

Заведомая ложь

Начнем с того, что советские лидеры редко публиковали точные цифры, которые заведомо были ложными. Российские архивы подтвердили, что большинство опубликованных данных экономической статистики совпадали с секретными данными, доступными государственным и партийным чиновникам. Хотя цифры могли быть необъективны из-за методов, лежащих в их основе, или искажены из-за стимулов тех, кто их сообщал, необъективность и искажения были одинаковыми для всех[382]. Другими словами, система не предусматривала двух различных наборов отчетности: ложного для общественности и истинного для информированной элиты[383]. Как правило, имевшаяся в распоряжении общественности информация была всего лишь небольшим фрагментом той массы данных, на которую опиралось руководство, ведя свои секретные дела.

По словам экономиста Питера Уайлса, лидеры СССР придерживались правила «минимальной неправды»[384]. Желая скрыть ту или иную правду, они обычно не придумывали откровенную ложь. Скорее они предпочитали ввести в заблуждение, выдав половину или четверть правды, а то и вовсе ничего не сказав.

Исключения были, и они касались вопросов исторической важности. В нескольких случаях советское правительство публиковало преднамеренно сфальсифицированные цифры: размер урожая в 1932 году (в реальности катастрофический), численность населения СССР в 1939 году (значительно уменьшившегося от голода и террора), людские потери в германо-советской войне (в реальности катастрофические) и материальные потери в той же войне (завышенные). Во всех этих случаях ложная цифра принималась повсеместно, как на тайных советах, так и в публичной сфере. Не было выделено ни одной секретной ячейки, где бы хранилась правда[385].

А еще были военные расходы. В 1920-е годы официальные данные правительства СССР о ежегодных расходах на оборону были правдивыми, по крайней мере в смысле отсутствия намерения ввести кого-либо в заблуждение. Однако в 1930 году Лига Наций открыла в Женеве переговоры между великими державами о разоружении. Советское правительство решило принять в них участие. Внутри СССР как раз начался процесс перевооружения, и военный бюджет страны быстро рос. Чтобы сделать свою позицию на Женевских переговорах более сильной, сталинское Политбюро решило скрыть рост расходов на оборону, опубликовав ложные цифры. Настоящие и ложные цифры приведены в табл. 7.1. В течение нескольких лет публиковавшиеся цифры были значительно ниже фактических. К 1932 году, когда СССР озвучил в Лиге Наций цифру расходов на оборону в размере 1,3 миллиарда рублей (менее 4 % от всех государственных расходов), фактическая цифра составляла 4,3 миллиарда (почти 11 %).

Таким образом, в оборонной бухгалтерии на протяжении нескольких лет существовало два комплекта отчетности: один для общественности и широкой массы менее привилегированных членов партии и чиновников, а другой – только