Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность - Марк Харрисон

спустя. Авторы интерпретируют эту корреляцию как причинно-следственную связь не только из-за течения времени, но путем исключения других исторических факторов, которые также могли быть ответственны за систематически более высокий уровень наблюдения в тех или иных округах[379].

В полном соответствии с тем, что могла бы рассказать литература по экономическому развитию, оказывается, что более высокий уровень слежки во времена ГДР связан с более низким уровнем образования, занятости, самозанятости и доходов в посткоммунистическую эпоху. По оценкам авторов, эти последствия могут объяснить половину разрыва в производительности и доходах между Востоком и Западом в объединенной Германии.

Эти выводы представляют интерес сразу на нескольких уровнях. Во-первых, весьма существенно, что последствия слежки проявляются в разных уровнях страха или недоверия в обществе. Спустя 30 лет недоверие сильнее там, где слежка была более интенсивной. Другими словами, жители районов ГДР не только поняли, что за ними больше (или меньше) следят, но и изменили свои социальные нормы и предпочтения в соответствии с этим опытом, и эти изменения сохранились на протяжении жизни целого поколения.

Во-вторых, оказывается, что способности к низовому политическому и экологическому сотрудничеству в гражданском обществе связаны между собой и не могут рассматриваться отдельно. Когда слежка подавляла политическое взаимодействие, направленное против режима, она вместе с тем наносила долгосрочный ущерб способности граждан объединяться друг с другом для продуктивного сотрудничества.

Наконец, если общество с низким уровнем доверия было порождено слежкой со стороны тайной полиции, интересно вернуться к вопросу о том, был ли подобный результат преднамеренным. Это кажется маловероятным по двум причинам. Во-первых, партийные лидеры стремились к доверию народа и требовали его. И, во-вторых, недоверие к чужакам мешало не только антиправительственной деятельности, оно еще и препятствовало КГБ собирать информацию. Эффективность операций КГБ зависела от способности агентов завоевывать и сохранять доверие окружающих, убеждая их в том, что на самом деле они не находятся под наблюдением. Случалось так, что объекты наблюдения не шли на контакт с осведомителями, основываясь не более чем на подозрениях. В ожидании проверки каждый информатор должен был пройти обучение и научиться преодолевать подозрения и завоевывать доверие. Кроме того, страх случайного разоблачения мог помешать вербовке потенциально полезных информаторов, как в случае с агентом Римкусом.

Во всех этих случаях страх перед доносчиками и связанное с ним недоверие к незнакомцам повышали оперативные расходы авторитарного государства и отнимали ресурсы, которые в противном случае можно было бы использовать для других целей. В очередной раз сработал баланс секретности и государственной мощности.

Выводы

Сталин требовал от своих подчиненных прежде всего откровенности. Партия ожидала, что ее члены будут доверять ей свои личные промахи и слабости. КГБ ожидал, что ему сообщат обо всех фактах, независимо от того, насколько они интимны.

Стекло, через которое режим наблюдал за обществом, было односторонним зеркалом. Сам режим был непрозрачен. Его конспиративные нормы были специально разработаны, чтобы не допустить проникновения посторонних. Туда не допускались не только беспартийные массы, но и многие рядовые члены партии, которым не доверяли внутренних секретов системы власти.

Те, кто был исключен из системы власти, достаточно хорошо понимали, в каком духе ими управляют. В ответ на это они разработали собственные неформальные правила конспиративного поведения. Чтобы защитить свою частную жизнь, они возводили барьеры против незнакомцев, особенно тех, кто казался им неоправданно любопытным. Разговоры в очередях или по телефону становились осторожными. Детей учили, что то, что говорится в семье, нельзя повторять в классе и даже на детской площадке. На самом деле, хотя советская система власти сознательно сдерживала развитие гражданского общества, эта неофициальная контрразведывательная деятельность служит подтверждением того, что при советской власти гражданское общество все-таки существовало. Общие конспиративные нормы межличностного взаимодействия были практическим достижением советского гражданского общества, и они помогали ему в самозащите от подозрительного и навязчивого государства.

Повсеместный страх перед доносчиками ставил барьеры на пути контрразведки. Каждого осведомителя приходилось учить, как преодолеть инстинктивное недоверие объекта, завоевать его доверие, раскрыть его секреты и выдать их государству. Та самая секретность, которая укрепляла безопасность режима, подрывала эффективность государства, которым этот режим руководил.

Советские лидеры стремились защитить себя от разрушительных влияний этнического национализма, культурного бунта и враждебных религиозных и этических ценностей, но связанные с этим усилия требовали больших вложений и приводили ко все возраставшим издержкам. КГБ содержал агентуру, которая на душу населения примерно в сто раз превосходила по численности информационную сеть ФБР на этом же этапе холодной войны. А слежка привела к тому, что граждане разучились совместно работать над политическими и экономическими вопросами, и этот ущерб сохранялся еще долгое время после того, как коммунистическое государство прекратило свое существование.

7. Секретность и неинформированная элита

В 1989 году руководство Советского Союза наконец перестало цепляться за один из своих самых ценных секретов, который западные ведомства пытались отгадать или раскрыть на протяжении более чем четверти века, тратя на это неимоверные усилия. Это был истинный размер военного бюджета СССР. Советское руководство мучительно размышляло над своим решением: что можно получить и что можно потерять, раскрыв правду? Поможет ли сохранение секретности достижению поставленных целей или помешает обеспечению жизненно важных интересов Советского Союза? Удовлетворит ли раскрытие информации любопытство Запада – или от советского руководства станут требовать новых признаний?

В основе этих дилемм лежал еще более мучительный вопрос. А сами советские лидеры могут получить информацию, которую некоторые из них теперь желают раскрыть? Знает ли хоть кто-нибудь правду? А если нет, как раскрыть Западу то, чего никто не знает, даже если бы в этом заключался государственный интерес?

С точки зрения секретности предметом рассмотрения в этой главе являются последствия эксклюзивности секретной правительственной информации. Сведения о масштабе государственных вложений в военную мощь весьма ценны. Экономические ресурсы должны быть разделены между военными целями и гражданскими – в первую очередь потреблением и инвестициями. Чем больше средств расходуется на нужды обороны, тем меньше их остается для гражданских нужд. Такое разделение может служить показателем национальных приоритетов. Правительство может составить себе представление о том, к какому влиянию в мире оно стремится и какую роль в этих устремлениях играет военная мощь. Но ему не в меньшей степени необходимо знать, каковы издержки и сможет ли страна их выдержать. Пригодится эта информация и внутренним оппонентам, и иностранным соперникам. Если они знают, каковы в стране военные траты и насколько ее военная мощь устойчива, они могут разгадать истинные намерения правительства, после чего внутренние оппоненты смогут подвергнуть их критике, а иностранные соперники принять меры,