Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта - Ерофей Моряков

С некоторыми перерывами, после того как я впервые увидела это развлечение на одной из вечеринок-пикников на Каменном острове, мы подошли к последнему дню карнавала, который они называют Масленица. Это 1 марта по ст. ст.

Солнце набирает силу, оно светило очень ярко, и это на улицах и на реке вызвало сильную оттепель, река стала похожа на весьма разбитую дорогу, но достаточно прочную, чтобы выдержать любой вес. Простой люд развлекался и эти три дня катался с ледяных горок, причем они катаются с таким упоением, что почти не дожидаются, пока тот, кто скатывается до них, доедет донизу, – сразу же отправляется следующий, и из‑за того, что второй слишком быстро последовал и обогнал первого, было много случаев, когда люди погибали на месте, а конечности ломали еще чаще. Многие съезжают вниз на ногах, другие – стоя в своих маленьких лотка́х; короче говоря, они показывают такие выступления, как искусные танцоры на канате, однако большинство принимает участие в этом развлечении, не утруждая себя ничем подобным. Когда крестьянин размещается в своих маленьких санках, он берет к себе на колени мужчину или женщину, господина или даму, ибо немногие съезжают в одиночку. Им не нужно ничего делать, только смирно сидеть, и если им это удается, они спускаются вполне безопасно, разве что у них захватывает дух или они зачастую теряют свою шляпу или шапку. Мужик (mousheeck), или крестьянин, часто свистит и снимает свою шапку, управляет [санками] только одной рукой, чтобы показать свою ловкость и беспечность. Одна дама рассказала мне, что ее опрокинули и она больно поранилась из‑за того, что на спуске своими криками смутила сопровождавшего ее, тот подумал, что над ним будут смеяться его сотоварищи, и позабыл, что должен был делать, так все и пошло неверно.

Они иногда съезжают в медвежьей шкуре, смазанной с наружной стороны жиром и заледеневшей. Несколько человек сидят в такой шкуре вместе, и никаких худых происшествий не может случиться, без повреждений они скатываются так, что получается куча мала. Это я хотела увидеть, но возможности не представилось.

Маскарады не прекращались, все [они устраивались] за счет средств двора и все во дворце, кроме одного, который начался вчера утром в 11 часов в огромном доме, ранее принадлежавшем бывшему канцлеру Воронцову[115], а сейчас великому князю[116]; этот маскарад должен продолжаться без перерыва до позднего вечера в воскресенье или, лучше сказать, до утра понедельника, только совсем немного времени было оставлено для церковной службы, во время которой двери были закрыты[117].

В эти два дня улицы были забиты экипажами и санями, заполненными масками, всеобщее буйство охватило людей всех состояний. Они проходят через это с каким-то религиозным неистовством, все связано с длинным и строгим постом, который начинается завтра. Следует отметить, что все время полиция хорошо себя проявляла, не было никаких беспорядков от снующей туда-сюда толпы. Стражники расставлены, все правила строго соблюдались.

Также мы, иностранцы, обнаружили, что русские в отношении к иноземцам и между собой – очень мягкий, веселый и добронравный народ. Я снова должна отметить, что поражают их любезность, хорошие манеры и вежливость друг к другу, это каждый на улицах видит ежедневно. Тем, кто в экипажах, приятно посмотреть на улицах, проспектах и на базарах – а все они сейчас столь же многолюдны, как и в любое время года – на то, как эти бедняги, снимая свои шляпы или, скорее, меховые шапки, низко кланяются, пожимают руки и обнимают друг друга, выражая самые добрые пожелания, какими изобилует русский язык[118].

Молодая знатная дама, дочь канцлера, которого я выше упоминала в связи с его домом, где теперь проходит маскарад, вдруг умерла от апоплексии в возрасте 25 лет[119], она была одной из лучших по красоте и живости, могла бы в конце этого [масленичного] карнавала участвовать во всех развлечениях, если бы смерть не прервала течение ее жизни и не унесла ее в этот день, или, вернее, ночь, совершенно неожиданно, почти в кругу ее друзей, со многими из которых она, здоровая и радостная, обедала, а с другими ужинала. После ужина она заболела, в экипаже по дороге домой ей стало хуже, и как только с нее сорвали платье, она в постели испустила дух, оставив без единственного ребенка свою несчастную мать, которую разбудили известием об этой катастрофе.

Обычай этой страны таков, что в подобных случаях все знакомые и родственники стекаются и навешают скорбящего человека, который в первые дни принимает всех посетителей. Мы отправились утром в понедельник. Картина была душераздирающей. Уважаемая дама, благородного вида и самого добродетельного нрава, всего 45 лет от роду вновь и вновь повторяла тем, кто был около нее, что она все потеряла[120]. Ей говорят, что у нее не все потеряно, или другие [успокаивают], что «всё в руце [Божьей]: останется у тебя [кто-то] или, может быть, потеряешь», [а она отвечает:] «Со мной все кончено. Мой муж, по которому я была безутешна последние два года, и теперь мой единственный ребенок, который был в то же время и моим другом, тоже покинул меня. У меня ничего не осталось, больше нечего терять». И это правда. Бедная женщина, только смерть может принести ей облегчение!

Она пролила немного слез, казалась с тех пор в оцепенении, но все соглашаются, что она будет чувствовать свою печаль больше и больше, покуда каждый день будет приносить с собой новые поводы, чтобы ощутить утрату и сожалеть о дочери, которую она так слепо любила. Приходится согласиться, что она вредила своей в остальном безукоризненной репутации, позволяя дочери совершать весьма непростительные проступки.

И она, и ее муж канцлер Воронцов ошиблись и выдали своего несчастного ребенка в 14 лет за графа Строганова, человека, которого она не любила и к которому она продолжала питать отвращение и в конце концов ушла от него, несмотря на его самые теплые к ней чувства, добродушие и приятность манер. Он же наконец нашел другую привязанность, которая теперь, вероятно, станет его второй женой.

В понедельник [23 февраля] на балу это была общая тема для разговоров, я имею в виду смерть молодой графини, но по этому поводу я не могу не заметить, как часто делала и раньше, что люди этой страны говорят о потере самых близких и родственников, как и теперь, будто это уже давний исторический факт, то ли из религиозного смирения, то ли из присущей им стойкости или недостатка способности более тонко чувствовать, [впрочем,] я недостаточно знакома с истинным характером нации, чтобы судить. Дама, которая выражала большие сожаления о покойной, сказала на балу в понедельник, глядя на гиацинты, которые были на ней, что эти цветы покойница носила сама на маскараде в прошлую пятницу[121]: «Когда она пришла, я восхитилась ими, и она сняла их и отдала мне, сказав, что гиацинты расцвели в ее комнате, она своими руками ухаживала за ними, сама срезала их также своими руками, и вот они все еще свежи: они, которые по своей природе скоро увядают, еще живы, а она – бездыханный прах». Такие мысли были просты и поразительны, но также [странно] было для меня, что эта дама, которая так чувствовала, могла носить на себе эти цветы и играть