Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта - Ерофей Моряков

NB Изящество у нашего пола особо отличается здесь среди тех, кто им одарен.

Я могу также отметить здесь, что мужчины целуют друг друга в каждую щеку при каждой встрече. Все они одеваются по французской моде и очень дорого, хотя золото и серебро у дам почти вышло из употребления и кружево также не в моде[74].

Blondes [75] преимущественно местного производства, носят повсеместно. Императрица подает пример и не одобряет все виды [в оригинале пятно, одно слово не читается] платья, будучи сама выше этого и показывая, что она никак об этом не беспокоится, между тем она постоянно осматривает платья всех придворных, а двор не может так же легко пренебрегать нарядом, как Ее императорское величество, и обращает пристальное внимание на одежду, являясь жесточайшим критиком нарядов, а также увлекаясь разнообразием. Все должно быть новым, порой бездельным (frippery), но, если это новинка, они разглядывают ее и радуются. Что до мужчин, то в своем большинстве они – военные и одеты в зеленый, золотой с красным или без оного [красного?] в соответствии с формой различных полков, и эта их одежда либо отделана галуном, либо расшита согласно различным рангам, и она является их почетнейшим и достойнейшим платьем, добавьте к этому сапоги и шпоры. Граф Орлов, его братья и еще один или два человека очень часто носят русское платье. Оно очень напоминает польское или турецкое, не совсем такое же, но я не смогу определить разницу[76].

Есть полк, в котором граф Орлов является генералом кирасиров, офицеры этого полка великолепны, [они носят форму] вроде римского наряда, зеленого, шитого золотом, с серебряными доспехами и шлемом с большим разноцветным плюмажем[77]. Это самое красивое военное одеяние, что я когда-либо видела.

Солдаты, охраняющие покои императрицы, являются красивейшими и самыми высокими мужчинами, что только можно увидеть, их набирают по всей империи. Помимо этого, при дворе и в лучших домах можно увидеть одного-двух (а при дворе их много) настоящих гигантов, каких в Лондоне выставляли бы напоказ. Также весьма часто у них сохраняются и другие поразительно неприятные следы былого величия, а именно карлики – и при дворе, и в городе, я слышала, что в Москве их еще больше[78].

17 января [1769 года]. Прошлой ночью[79] мы видели нескольких черкесов, танцевавших на маскараде под свою музыку, им помогали зрители – чем больше, тем лучше, от которых требовалось хлопать вовремя в ладоши. Черкесы были чрезвычайно сильными и подвижными, могли и крутиться, и изгибаться, и наклоняться, и, изогнувшись назад почти до полу, вскакивать на носки, и даже гораздо более того: они могут сгибать ступни ног, словно ладони, и совсем по-иному пользуются ими, чем я когда-либо раньше видела у человеческих существ. Все время их лицо, руки и ладони демонстрировали жесты наподобие пантомимы. Черкесская девушка и ее мать, чтобы раззадорить ее, танцевала с одним из них, поднимая руки и тем выражая, что мужчина должен держаться на расстоянии. Что касается чувств, все это было довольно бесстрастно, но с великим разнообразием шагов[80].

В такие вечера иногда по особому повелению избранным иностранцам показывают драгоценности короны и покои императрицы[81]. Я могла бы видеть это представление во второй раз[82], но отказалась, так что теперь коротко скажу, что это, вероятно, прекраснейшая коллекция драгоценностей разного вида, какую можно увидеть в Европе во владении одного монарха, и что корона, вся в бриллиантах, с несколькими очень большими жемчужинами и одним огромным рубином весит 8 с небольшим фунтов[83]. Императрица в день ее коронации была в ней 10 часов, и она давила так сильно, что если бы она держала ее на голове еще полчаса, последствия могли бы быть очень тревожными: кровь была готова брызнуть из-под ее век; мало у кого шея, не привыкшая к нагрузке, может долго выдерживать [такую большую тяжесть].

Там также есть стол, настольные зеркала и подсвечники – все из сибирских камней и хрусталя, который [сверкает], как бриллиант, и является лучшим и красивейшим из того, что я видела. Еще больше вызывает восхищение личный кабинет (closet) императрицы, там она работает со своими министрами. С кабинетом соединяется библиотека. То, что называется кабинетом, представляет собой самое ученое место, какое я когда-либо видела, с бумагами, книгами, картами; столы и пол покрыты ими. Там стоит только один большой богатый стул для императрицы; мне кажется, что все ее слуги и приближенные никогда не устают стоять, хотя она ведет себя с ними очень просто, особенно наедине, однако этикет двора требует долгого стояния на ногах, и это я часто испытываю на собственном опыте.

Я возвращаюсь в гостиную, чтобы описать, что количество бриллиантов на мужчинах и женщинах значительно превосходит все мною виденное[84], это поддерживает великолепие двора, но я видела многих дам, которые выглядели скорее нагруженными бриллиантами, чем украшенными. На господах довольно часто можно видеть бриллиантовые звезды, и к этому стоит добавить и бриллиантовый эполет c кистями, закрепляющий орденскую ленту на плече[85]. Орден также обычно богато украшен большими бриллиантами. К тому же я видела на камзоле графа Орлова алмазные пуговицы, да и сам его камзол был усеян алмазами, как узорной вышивкой.

Видела я и одежду великого князя: весьма часто на нем и алмазные пуговицы, и аграф[86] на шляпе.

Большое алмазное кольцо все носят на одном пальце, на мизинце. Мужские и женские кольца на других пальцах встречаются только у буржуа (bourgeoisie). Обручальное кольцо носят также на мизинце, оно золотое, у женщин и у мужчин эти кольца одинаковые.

За исключением некоторых дней, когда императрица надевает Малую корону (la Petite Courrone), которая отделана бриллиантами среднего размера, все драгоценности, что я на ней видела, были большими одиночными бриллиантами в ее головном уборе и в серьгах. На конце длинной цепи бриллиантового ожерелья висит алмаз по размерам и по форме похожий на самую большую жемчужную каплю, какую кто-либо видел. NB этот алмаз считается весьма примечательным[87].

21 января ст. ст. в Санкт-Петербурге (2 февраля н. с.). Четыре последних дня были необыкновенно холодными даже для России, сегодня еще холоднее, и, поскольку термометры различаются по системам измерения, я отмечу разные расчеты: по Реомюру 24 градуса ниже замерзания[88], по Фаренгейту это было бы [минус] 36[89], и прошлой ночью князь Лобковиц[90] сказал мне, что было 170 с чем-то по термометру Делиля и на 9 градусов холоднее, чем в самый страшный холод в знаменитом 1709 году в Париже или в Германии[91].

То, что, как я предполагаю, происходит здесь ежегодно, часто случалось и в эти дни: многие [люди] умерли на улицах и на дорогах, на льду Невы, многие в полдень на улице обморозили себе лицо. Все кареты поставлены на полозья, когда едешь, они поскрипывают и потрескивают, как если находишься на корабле. Стекла так замерзают, что невозможно сквозь них ничего разглядеть, все сверкает, как мрамор, и примечательно также, что на некоторых окнах в нашей комнате вместо больших листьев, как листья водорослей (о них я писала ранее), я увидела очень маленькие, но хорошо различимые правильные веточки, как из стекла, некоторые оконные стекла целиком ими покрыты.

NB Когда оказываешься в запряженном шестеркой экипаже, на [льду] еще не скованной крепким льдом Невы, и у меня, и у милорда возникает ощущение, похожее на то, что мы испытали, застряв на скале