Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта - Ерофей Моряков

за борт, чтобы облегчить корабль, а потом он также распорядился рубить, если потребуется, мачту, и сказал мне, что решил попытаться таким способом спасти корабль, а если это не поможет, он попробует высадить меня и мою семью на берег на один из островов, что были видны (но, конечно, необитаемых, так как мы подавали сигналы о крайней опасности, палили в воздух двадцать раз, но не видели лодок), что затем будет спасать стольких из своих людей, сколько время позволит, а сам последним покинет корабль. Понимая всю серьезность положения, я приказал привязать книппель к имеющимся у меня шифрам, чтобы я мог надежно потопить их, если буду вынужден перейти в шлюпку, и положил в карман королевское письмо и инструкции. У леди Каткарт узелок тоже был невелик, и мы терпеливо ожидали успеха второго эксперимента с якорем, не пробуя слишком глубоко вдаваться в размышления о последствиях неудачи, но полагаясь на Провидение, которое в конце концов не оставило нас.

Когда разместили становой якорь, они стали выбирать стоп-анкер, но после нескольких оборотов кабестана, хотя корабль сильно был облегчен, второй якорный рог тоже сломался, и якорь опять вытащили.

Тогда канат нашего станового якоря, нашего последнего средства, сильно натянули, и он тоже вышел – его плоская часть отломилась, ко всеобщему величайшему разочарованию, но, когда выбирали этот якорь, Господу было угодно сделать так, чтобы оставшаяся часть обломанного якорного рога зацепилась за часть скалы и так держалась, пока мы через несколько часов не снялись с якоря после того как корабль освободился. Этот якорный трос держал нас на глубине до тех пор, пока с помощью каких-то шведских рыбаков, пришедших с материка, расположенного на расстоянии 9 лиг, нам не удалось сняться и начать вновь двигаться по курсу.

Мне нет нужды описывать Вашему сиятельству, какие эмоции каждый испытал в момент освобождения, только скажу, что до того момента [как фрегат спасся], никто из пассажиров, какого бы возраста и положения он ни был, не роптал, хотя самым простым из всех возможных исходов для нас было бы немедленно утонуть, если бы корабль продолжал сидеть на скале, и эту вероятность все на себе ощущали: команда корабля вполне справедливо отказалась уходить на шлюпках, которые были абсолютно необходимы для находившихся на борту; если бы шлюпкам и суждено было доплыть до казавшегося таким негостеприимным берега, это было бы опасно и непредсказуемо, и мысль оставить стольких храбрецов на корабле, обреченном при первом же порыве ветра получить на наших глазах пробоину в днище, была непереносима, даже если бы наша собственная безопасность была очевидна.

Всевышнему было угодно вызволить нас из всех этих ужасных непредвиденных обстоятельств, ниспослав нам полный штиль и такую мягкую зыбь, какая бывает в начале прилива, возможно, из‑за западного ветра, который сам не достиг нас, но нас настигло его спасительное влияние именно в миг последних наших усилий, и многим на борту казалось, что именно благодаря этому мы спаслись.

Справедливость требует отдать должное капитану, и я могу сказать, что никогда не встречал человека, командовавшего с большей смелостью и хладнокровной решительностью, пока не минула опасность, хотя, когда все закончилось и я отправился поблагодарить его и всех офицеров за заботу о королевском корабле и обо всех, кто был на его борту, он разрыдался. Его великолепно поддерживали подчиненные ему офицеры, а что касается матросов и нижних чинов, я никогда не видел среди них бездельников, трусов или пьяных, и если бы дело не было столь серьезным, на это было бы просто приятно посмотреть со стороны, но, когда столь многое зависело от их поведения, это воодушевляло и удовлетворяло любого, кто переживал столь глубокое беспокойство.

Я должен заметить Вашему сиятельству, что, по моему убеждению, если бы с нами на борту не было двух лоцманов от Тринити-хауз[151], мы бы избежали этого происшествия и еще большего несчастья сегодня утром, которое закончилось бы, по крайней мере для корабля, фатально, если бы оно не было счастливо предотвращено Провидением благодаря предупреждающим крикам с проходящего судна. Понятно, что эти лоцманы отвечают за корабль, и капитан, в особенности если не бывал в этих морях, не может в том, что касается курса корабля, идти против них. У них были различные карты, которые они не показывали друг другу, и обе карты были с ошибками; у них были различные мнения, которые они подкрепляли руганью и обвинениями, и то, чему надо было следовать во время вахты одного, последовательно опровергалось во время вахты другого. Если бы у нас был только один лоцман от Тринити-хауз, у нас бы не было споров и мы следовали бы одной системе, а если бы не было ни одного – то офицеры сами бы обеспечили себя лучшими чертежами и могли бы взять лоцманов в Эльсиноре или Копенгагене, или бы не шли в темноте под парусом между скалами и течениями, с которыми незнакомы и с которыми в дневное время не ошибешься. Считаю своим долгом отметить это, потому что мне представляется, что подобное часто ставит в опасность корабли Его величества и жизни тех, кто на борту, в особенности памятуя об услышанном происшествии с кораблем, перевозившим лорда Бакингема (Lord Buckingham), который оказался в большой опасности из‑за несогласия между лоцманами, которым был вверен корабль, а они никогда не подчинялись друг другу.

Я не хочу возлагать никакой особой вины на двоих моих знакомцев по кораблю, они, должно быть, люди хорошие, поскольку являются лоцманами Тринити-хауз и «Твид» был им доверен, но они всего лишь люди, и в качестве таковых не следует ставить их в положение, которое извращает состязательность – благороднейший принцип для человеческого сознания – и может приводить к печальнейшим последствиям. Прошу меня понять правильно, ибо я говорю, прежде всего, против инструкций, на которых может лежать больше вины, чем на лоцманах.

Что же касается всего остального, относящегося к организации военного корабля, я получил высочайшее удовлетворение от возможности наблюдать за ним.

Вход в эту гавань очень красив. На каждой стороне лесистые берега, города и дворцы своей белизной исключительно привлекательны. Гавань защищена примерно тысячей пушек на деревянных плавучих (?) бастионах и заполнена купеческими и военными судами.

Капитан Коллингвуд отправил начальнику [порта] свои извинения в связи с тем, что не салютовал, так как на борту не было пушек, установленных на лафеты; завтра он будет иметь пять пушек и даст три выстрела, когда будет поднимать якорь[152].

Начальник принес мне извинения за то, что не дождался меня, в то же время он ознакомил меня с тем, что имеет приказы императрицы предложить в распоряжение моей семьи ее дворец, если я намереваюсь спуститься на берег, что гарнизон будет под ружьем, что на случай, если я предпочту отправиться в Петербург по суше, отданы распоряжения в Ораниенбаум и другие дворцы, чтобы меня принять, что, если я предпочту отправиться по воде, мне и моей семье подготовлена яхта, а лодки, если понадобятся, подготовлены для моего багажа. Я принял второе предложение, так как оно показалось наименее затруднительным и давало надежду оказаться в Петербурге назавтра к обеду, где, как я понял, господин Девим любезно подготовил для меня меблированный дом, сдаваемый в аренду помесячно, которым до того владел граф Потоцкий, вернувшийся в Польшу. Мои агенты не смогли заключить на приемлемых для меня условиях договор, чтобы занять резиденцию господина Чернышева. Говорят, он еще не отправился [в Лондон][153].

Джентльмен, который прибыл ко мне от начальника над портом,