Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

В конце мая 1918 года Кубанская и Черноморская республики наконец-то официально объединяются. Председателем ЦИК объединённой республики становится бывший руководитель Черноморья, большевик А. И. Рубин. Это решение утверждается Третьим съездом местных Советов, при активной поддержке Орджоникидзе. В резолюции говорилось, что новое образование – есть часть «великой Российской Социалистической Федеративной Советской Республики». Как будет исполняться декларация о вхождении в состав России, вскоре покажет время.

Одновременно с республиканским строительством продолжается устранение последствий «автономовщины». В разное время разных людей Автономов назначил на командные посты, раздал мандаты. Этих людей, по разумению ЦИК, надо убрать. Но работа по «очищению рядов» ведётся несистемно и значимых результатов не приносит.

Сначала поднимается волна против Сорокина. Однако в скором времени у ЦИК хватает ума понять, что не так-то довольны фронтовики смещением Автономова, и новый накат на второго любимого командующего ни к чему хорошему не приведет. Сорокина оставляют в покое. Он командует Ростовско-Батайским фронтом. Люди Калнина и ЦИК лишают мандатов людей попроще.

Единственный плюс был у этой кампании: нейтрализация затаившегося врага Шкуро. Впрочем, не прошло и недели, как «плюс» превратился в «минус».

Шкуро был арестован в лесу неподалеку от станицы Боргустанской (Пятигорский отдел). Команду на арест, по просьбе Кубано-Черноморского ЦИК, дал председатель Пятигорского Совета Г. Г. Анджиевский. Изловил же полковника один из красных командиров – Я. Ф. Балахонов.

Несмотря на то что Шкуро находился в лесу не один, а в окружении казаков, которых ему удалось навербовать для отражения возможного наступления немцев, прошло всё быстро и бескровно.

По словам свидетеля событий, помощника комиссара Боргустанской станицы, Ф. А. Коваля, сам Шкуро с ближайшим окружением находился в домике лесоруба. Остальные казачки расположились на опушке в более чем расслабленном состоянии: валялись на траве, горланили песни. Играла гармонь.

Красные окружили опушку и обстреляли её. Отдыхающие мгновенно повскакивали со своих мест с высоко поднятыми руками. Из домика вывалился пьяный Шкуро.

«Держался высокомерно, – воспроизводит происходившее в своих коротких мемуарах Коваль, – развязно, назвал себя командиром красноказачьего отряда.

Балахонов заявил Шкуро: „Вы арестованы по приказу Областного исполкома за грабежи населения, за превышение власти“.

С возмущением Шкуро достал из-за пазухи вчетверо сложенный листок и передал его Балахонову.

Это был мандат, подписанный главкомом Северо-Кавказских войск Автономовым, в котором бывшему полковнику Шкуро, перешедшему на сторону Советской власти, поручалось формирование казачьей конной части для борьбы с германо-гайдамаками».

Мандат на Балахонова никакого впечатления не произвел. Шкуро был арестован и доставлен в Пятигорск.

И тут, на счастье арестованного, в судьбу его вмешался Буачидзе. Господин полковник поклялся, что оклеветан. Ной, в свою очередь, посчитал арест Шкуро грубым вмешательством в дела Терской республики, что в общем-то было логичным. С какой стати здесь исполняются приказы кубанских товарищей и арестовываются военспецы, помогающие в создании боеспособной силы? Полковник был отпущен «под честное слово».

Разумеется, Буачидзе был не прав. Освобождение Шкуро – длящаяся ошибка, которая будет стоить дорого. Он начал совершать её месяц назад на пару с Автономовым, не разглядев в полковнике врага, и продолжил совершать сейчас. Но стоит признать при этом: сведений о том, что Шкуро, формируя отряды, затевает контрреволюцию, у Терского Совнаркома не было. Как не было их и у Кубано-Черноморского ЦИК: те хотели арестовать Шкуро именно как «человека Автономова». И лучше бы, конечно, этот арест состоялся.

Шкуро смылся, как только «честное слово» было им произнесено. К середине июня он нашёл скрывавшегося в горах Слащёва, и они стали готовить вооружённое восстание против Советской власти.

Теперь же обратим свой взор на более масштабные военные проблемы. Их, как говорится, никто не отменял. Никто не отменял ни Добровольческой армии, что наращивала в Сальских степях свои силы, и немцев, оккупировавших низовья Дона и часть Таманского полуострова, – тоже.

Главком Калнин решил доказать, что назначили его не зря, что он куда толковее и талантливее своего предшественника. В головах и «боевого прапорщика» и некоторых его подчиненных созрел план высадки десанта на Таганрог.

План этот выглядел так: несколько полков загружаются на суда в Ейске, доставляются по морю к Таганрогу, высаживаются и начинают наступать. Немцы, дабы отразить вторжение, перебрасывают значительные силы из-под Батайска, и тут по ослабленному флангу бьёт Сорокин, освобождает Батайск, а там, глядишь, и входит в Ростов.

Были проведены даже разведывательные мероприятия, позволившие узнать численность немецких частей под Таганрогом: 700–800 человек.

Москву и представителей Центра решили не уведомлять.

Всё должно быть секретно! – так рассудили в штабе у Калнина, но почему-то эта секретность не сработала.

Погрузка на суда (грузились как пехотные, так и кавалерийские подразделения) заняла несколько дней. Скрыть такое от посторонних глаз было невозможно.

Погрузка происходила долго. Долго и неорганизованно.

Военный комиссар Черноморско-Азовской флотилии Герштейн впоследствии докладывал Чрезвычайной комиссии Кубано-Черноморского ЦИК:

«…Войска приходили в порт не цельными единицами, а разрозненными небольшими частями, без своего командного состава и грузились на суда, где их размещали боцмана…В результате такой посадки: пехота на судах оказалась без хлеба уже на Ейском рейде, кавалерия без фуража, о чём суда стали подавать тревожные сигналы в момент выступления в поход. Кроме того, артиллерия погрузилась так, что орудия оказались на одном судне, прислуга на другом, а лошади из-под орудий на третьем… Меня поражало и даже возмущало то, что войска грузят на суда какой-то скарб и в довольно большом количестве. Как например, столы, стулья, мягкая мебель, фаэтоны, и не грузят того, что нужно было: походных кухонь, санитарных повозок, снарядов, патронов, хлеба и фуража, но вмешиваться в распорядок, существовавший в армии, я считал себя не вправе…»

Изначально высадиться собирались в деревне Русская, в 20 км от Таганрога. Но высадиться пришлось другом месте, дальше от основной цели, т. к. несколько судов встали на мель.

«…отсутствие командного состава у своих частей, – сокрушался в своем докладе Герштейн, – сильно отразилось на выгрузке. Прежде всего командиры полков, батальонов, рот, эскадронов и батарей не знали – где, на каком судне погружены их части…»

Совсем не к месту разыгрался на море шторм, и чтобы не нарушать сроков операции, боевые действия были начаты до того, как все части выгрузятся окончательно.

10 июня около шести тысяч бойцов начали наступление по Миусскому полуострову на Таганрог. Отдельные суда подошли к городу с моря и ударили по порту из пушек. На своем участке перешел в наступление Сорокин.

И тут у десанта начались серьёзные неудачи. Путь к Таганрогу был прегражден мощным заслоном. Как выяснилось, разведка изначально дала неверные данные о численности неприятеля в Таганроге. Она попросту «не разглядела» всей группировки. Там было не 700–800 солдат и