Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

Тактика террориста меняется.

– Дела, однако… Слушай товарищ Гуменный… Пусти меня в вагон! Давай поговорим все вместе по-человечески…

Испуганная супруга тем временем устремляется от мужа к главкому и спустя мгновение возникает снова.

– Велено передать, – шепчет она, – пулемёт работает безотказно… Автономова они получат, только перешагнув через его труп…

Выслушав это, Черёмухин понимающе кивает головой.

– Ну ты же меня знаешь, Павел! – он начинает говорить чуть не плача. – Туберкулезник я, жить мне осталось – совсем ничего. Прояви милость! Пусти в вагон! Дай поговорить с товарищем Автономовым, твою мать!

Пока Гуменный размышляет: в чём логическая связь между туберкулезом и желанием поговорить, жена сообщает новое распоряжение главкома:

– Если Черёмухин хочет беседы, пусть скачет в Царицын. Там и побеседуем…

Не обмануть уже екатеринодарским товарищам Автономова, а террористам не обмануть тем более. На кону не только жизнь пассажиров и его, нет. Он везёт золото, которое необходимо сдать в Царицыне. Он везёт письмо Орджоникидзе Сталину, который должен быть в городе. И папка с материалами на тех, кто развязал конфликт, – тоже с ним, и её Автономов намерен передать Ленину.

Так что не собирается он беседовать с Черёмухиным и его людьми ни в вагоне, ни за его пределами. В крайнем случае беседовать с ними будет ручной пулемёт.

Террорист Черёмухин оценивает все «за» и «против». Можно попробовать, конечно, атаковать вагон, но чёрт его знает, сколько там человек, скоро ли удастся управиться? И Царицын вообще-то близко, а вдруг пришлют разъезд, услышав выстрелы?

– Ну, Павел, гляди… Даст Бог, увидимся… По-другому тогда поговорим…

Противный кашель, пара выстрелов в небо из длинноствольного маузера, да дикое гиканье, – вот и всё, что остается от террориста. Прочь уносят кони бандитов, оставляя клубы пыли за собой.

…Теперь можно снять замок и открыть дверь вагона.

Снова степь за стёклами очков. Сухая в трещинах земля, она точно вобрала в эти трещины и бандитов, и страх, и весь психоз последних дней. Тёплый лёгкий ветер и долгожданная тишина. Лишь сверчки подсмеиваются над ней, а уставшее и остывающее солнце клонится к горизонту, ложатся на степь косые вечерние лучи.

Спускается по ступенькам подножки вагона бывший главком.

– Надо все-таки было, – вздыхает он, – расстрелять в Екатеринодаре этого Иванова…

* * *

Остывает степь. Остывает и Автономов, что происходило с ним всегда быстро, успокаивались нервы, очищалась память от злости и обид. Но не так легко почему-то было забыть тот день в Екатеринодаре, 28 мая 1918 года.

…Прервав очередного горлопана, взял слово товарищ Серго. От него на съезде тоже многого ждали. Чью сторону займёт он, чрезвычайный комиссар, посланец Ленина?

Он поступил хитро. Хитро и вместе с тем честно, как бы странно ни звучало такое сочетание. В отличие от того же Трифонова, он своей линии не менял, и речь выстроил в духе телеграммы от 22 мая: Автономов виноват, но «немало вины и в действиях противной стороны».

Он подчеркнул, что ознакомился с конфликтом всесторонне и вынес для себя впечатления не самые лучшие. Докатились вы тут, товарищи, чуть ли не до войны, и это – ни в какие ворота. Белогвардейцам и немцам только на руку.

– Если бы это было не в наше время, – заключил товарищ Серго, – следовало бы и Автономова, и членов ЦИК разложить вот здесь, снять штанишки и как мальчишек отхлестать по мягким местам, дабы они знали, что революция – не детская забава…

Кто-то посмеялся. Кто-то ударил в ладоши.

Но значительная часть зала, ожидающая острых пикировок, восприняла шутливо-примирительную речь чрезвычайного комиссара со злобным недоумением.

Ну, и что это такое? Где скандалы и расследования?

– За шутки в революцию, – выкрикнул кто-то из любителей острых ощущений, – виновных расстрелять…

Тут же вокруг все зашумели, но долго шуметь не пришлось: по ковровой дорожке шествовал Автономов, одетый в темно-малиновую черкеску с красным башлыком поверх её, адыгейский кинжал с позолоченной рукояткой на поясе, шашка на боку, а на голове – кубанка.

– Граждане!..

Разом оживились сторонники Автономова.

Ну, Александр Исидорович! Давай! Жги, главком! Врежь им! Дай жару!

Но жара он не дал.

Спокойным взором обвел Автономов зал.

«…Вам известно, – продолжил он спокойно, – как много испытал и вынес я на полях Кубани, чтобы завоевать то счастье, которого мы добились…»

Возбуждённое перешептывание в зале. В большой звуковой клубок сплетались разные голоса, вспоминалось разное: кто-то заговорил о том, как брали Екатеринодар в марте, кто-то – как защищали его полмесяца спустя. И вместе с ними был Автономов – и в штабе, и на позициях, везде можно было видеть его, бывшего со своими бойцами, а не убегающего, не сверкающего пятками.

«…Но потом, при дальнейшей работе, между мною и Центральным исполнительным комитетом зародились недоразумения. Как это вышло, уже известно. Вы вынесли уже резолюцию, и поэтому от доклада я воздержусь и выезжаю в Москву по вызову Совнаркома Российской Федеративной республики… Кланяюсь всем тем, с которыми вместе сражался за свободу, за которую (скорее, «за что». – С. П.) они мне дали имя контрреволюционера…»

И всё так же спокойно сошёл он с трибуны и зашагал по ковровой дорожке под гробовое молчание.

Оно прервалось где-то через минуту, и зал снова принялся шуметь и гудеть.

– Как это так, товарищи! – негодовали представители ЦИК. – Мы готовились, докладывали, а он… Ни на один наш вопрос не ответил, ни одного нашего обвинения не опроверг. Что это все значит?

Большая часть зала поняла – что. Презрение к «низким и подлым душонкам» демонстрировал Автономов. А кто-то мог уловить в этом непривычно кратком выступлении ещё и сожаление главкома. Сожаление о том, что пусть не друзья, но соратники, товарищи (!) могут быть не меньшими подлецами, чем враги.

Рожи Балиса, Иванова, Равиковича и Турецкого выстраивались с физиономиями Агеева, Богаевского, Каледина на его внутреннем экране в один ряд. И вторые, будучи врагами явными, подчас вызывали большее уважение, чем первые.

Нет, этим типам Автономов никаких объяснений давать не собирался.

* * *

Нарком Сталин должен был приехать в Царицын, чтобы наладить поставки продовольствия в голодные города, прежде всего – в столицы.

Ещё будучи в Москве, он несколько раз телеграфировал своему другу Серго: как обстоят дела с Автономовым? Приструнили его или нет? И Орджоникидзе, не разобравшийся ещё тогда в ситуации, отвечал Сталину общими фразами: не волнуйся, Коба, мы работаем над этим, мы приструним. Он и не задумывался тогда, что именно сейчас у Кобы формируется негативное отношение к его подопечному. А когда понял, что отношение уже есть и оно, мягко говоря, не очень, сразу же постарался его изменить.

Поэтому-то