Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

Уговорил.

В тот же день истерики «политического бомонда» Екатеринодара стали затихать.

Конечно же Иванов, Равикович и Турецкий попытались заявить о своей значимости и посодействовать аресту Автономова, но Серго ткнул в их носы телеграмму Ленина, и сказать было нечего. Владимир Ильич вызывал Автономова в Москву. Наручники для главкома пришлось убрать в сейф.

Часть 3. Инспектор-организатор

Мне мало надо!

Краюшку хлеба,

И капля молока,

Да это небо,

Да эти облака!

Велимир Хлебников

Глава 1. Поезд в степи

Долго катил по ветке «Тихорецкая – Царицын» поезд Автономова.

Астраханская степь. Степь степью временами, а временами – пустыня. Барханы вокруг, царапает окна песком. Как разбушуется ветер, поднимаются из песка вихри, песчаные столбы начинают своё зловещее кружение, и не видно толком ничего – ни солнца, ни земли. А когда стихает он, покалывают взгляд кустарники. Рассыпаны они по степи редко, отчего похожа становится степь на голову с проплешинами, и коршуны кружат в синем небе над этой головой.

К чему они, хищные, недобрые птицы? В народе говорят, что к переменам. Если на кресте сидит коршун, то жди чью-то смерть. Но не видать крестов. А смерти были.

У одной из станций, вдоль рельсов лежали трупы, много трупов калмыков и казаков. Запёкшаяся кровь на лицах. Гимнастёрки их и рубахи точно сотканы не из материи, а из крови и грязи.

Поезд делает остановку. И мёртвых, кажется, меняют живые, толпится на станции народ. Нервно как-то толпится. Не по-хорошему…

– Сходи, посмотри: что происходит, – говорит Автономов одному из адъютантов.

Шустрый парень Коля, донской казак, младше Автономова на пару лет, выскакивает из вагона и бежит по платформе.

Выстрел, ещё один. Снова шум.

Гуменный крепче прижимает к себе супругу. Автономов смотрит с улыбкой на них, как бы успокаивая. Понимает Павел Степанович: брать с собой в Москву супругу – так себя была затея.

– Буржуев били! – докладывает запыхавшийся Коля. – Один побежал на меня. Подвалил его из нагана.

Хмурится Автономов.

– Кто дал тебе право стрелять в человека, которого ты не знаешь? Быть может, он советский?

– Какой же он советский, когда у него большое брюхо, толстая двойная шея и рубашка с отложным воротником?

Привычное шипение пара. Поезд тронулся, и снова степь разлеглась за окном.

Главком вытирает капельки пота тыльной стороной ладони. Раскалена Астраханская степь. Душно в вагоне. Также душно было несколько дней назад в помещении Зимнего театра, где проходил Третий съезд Советов Кубани и Черноморья.

…Многие в тот день пришли туда не как на съезд, а как в театр. На спектакль явились посмотреть.

Пресса подогревала интерес.

«Автономов здесь, – писали на кануне съезда местные «Известия». – Да, он здесь, в Екатеринодаре, чтобы предстать перед лицом шестимиллионного народа и дать ему объяснение в своих действиях за последний период времени…

Но будет ли исповедь его – исповедью раскаяния, или же он сотворит ещё один новый грех, это вопрос сегодняшнего дня…»

Под «новым грехом» автор статьи, тот самый главред «Известий» Тбилели, что дискутировал на страницах своей газеты с Иваном Лукичом Сорокиным месяцем ранее, пытался разгадать тактику Автономова на съезде.

«…Да, Автономов должен сказать, – «ванговал» Тбилели, – что среди наших избранников находятся люди сомнительного поведения, сомнительной репутации – немецкие шпионы, провокаторы, и им подобные подлые низенькие душонки, наподобие Азефов и других».

Впрочем, был и другой прогноз у Тбилели – явка с повинной.

«…мы надеемся, что Автономов вновь не допустит ошибку в истории, и, положа руку на сердце, скажет своё последнее слово:

– Я повинен!..»

Статья так и называлась, кстати, – «Последнее слово».

И всё же, несмотря на примирительный тон финала статьи, добрая половина съезда ожидала, что сбудется первый прогноз.

Автономов собрал большую папку компромата! Он вдарит по своим врагам так, что пух и перья полетят! – такие ходили слухи.

Ждали этого не только представители фронта, но и делегаты из станиц. Делегаты-казаки были на стороне главкома. Сказывались идейная незрелость, вековые предрассудки. Пусть не кубанец, но казак Автономов, а среди противников его – много евреев. Никогда они на Кубани не правили. Так что, давай, Александр Исидорович, жги!

Но сидел Александр Исидорович спокойно в глубине своей ложи, выслушивая скверные речи.

Потоки лжи, казалось, были нескончаемы. Вспоминали и угрозы Автономова в адрес Чрезвычайного штаба, и арест его команды, что примчалась в Невинномысскую за аэропланом, и Макса Шнейдера, отбиравшего деньги и драгоценности у буржуа. Многое вспоминали. Чтобы очернить основательно, чтобы немедленно расправиться с ним.

И шлейф последнего желания будто дотянулся до Астраханской степи.

Внезапно и оттого тревожно шипит тормоз паровоза, выпуская пар. Не станция и не полустанок, всё та же громадная степь.

В клубящейся пыли, помимо кустарников и редких низеньких деревьев с корявыми ветвями, замелькали в окне люди на гарцующих скакунах. Не казаки и не калмыки, смуглые, они здорово смахивали на цыган.

Когда пыль рассеялась, поезд остановился, а всадники разъехались, окружая его, пассажиры увидели главного.

Бледен был главный и сух, покачивался в седле, приближался к вагону, щурился, вглядываясь в вагонные окна. Заросший как Робинзон Крузо, в зеленом френче и галифе, в высоких сапогах, перепоясанный пулемётными лентами, маузер в деревянной кобуре на боку, кубанка. Автономов и Гуменный узнали его сразу.

Это был старый террорист Черёмухин, бывший каторжанин, несчастный обладатель туберкулеза третьей степени. Именно ему в апреле кубанский исполком поручил ликвидацию бандита Золотарёва.

Автономов кладет на колени французский ручной пулемёт и начинает прилаживать диск с патронами.

– Павел, узнай, что ему нужно…

Комиссар выходит из купе, супруга выскальзывает за ним.

Разговор происходит на вагонной площадке, выходные двери закрыты на замки. Павел Степанович приоткрывает окно и как можно миролюбивее спрашивает: что нужно «Робинзону» и его людям.

– Мне нужен Автономов, – террорист глухо кашляет, напоминая о своем туберкулезе, – я хочу убить его. Он расстрелял моего друга и однопартийца Иванова-Хопёрского[35].

Что можно было ответить на такую откровенность?

Гуменный по обыкновению своему пытается смягчить разговор. Мол, жив Иванов-Хопёрский. Слухи о его смерти преувеличены. Автономов его не расстреливал.

И добавляет чуть строже:

– Известно ли тебе, Черёмухин, что мы едем с Автономовым к товарищу Ленину?

Степной «Робинзон» задумчиво чешет бороду. Всадники не реагируют никак. Видя, что на них форменное обмундирование и слыша их речь, Гуменный приходит к выводу, что никакие они не цыгане. Скорее всего, догадывается он, – сербы.

– К Ленину?

Лицо Черёмухина оккупировано волосами чуть