Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

Кубано-Черноморский ЦИК, как верный помощник Центральной Советской власти, разумно предположить, должен был сделать всё возможное, чтобы поспособствовать выполнению нового приказа. Но вышло всё совершенно иначе.

Авраам (Абрам) Рубин, как лидер республики, прибыл в Новороссийск и поднялся по трапу на линкор «Воля», где происходило совещание представителей флота. Произошло это 14 июня.

Как вспоминал морской офицер Кукель, сопровождал председателя «разбойничьего вида субъект, увешанный револьверами». Серченко на страницах своей книги идентифицирует его как представителя фронта, военного комиссара А. С. Силичева.

Рубин начал убеждать собравшихся в том, что положение на фронте не такое уж и плачевное, что силы есть и резервы есть, добиваем противника под Ростовом (?!), так что выполнять приказ Центра о потоплении смысла не имеет, и лучше вам перейти, товарищи матросы, под крылышко нашей республики. Иными словами, заиграла привычная Кубано-Черноморская «пластинка»: всё нам, всё себе, сначала захапали армию Автономова, теперь решили отжать у Советской России флот? Во имя спасения, не иначе.

Однако фальшиво прозвучал вокал этого «певца». Матросам было известно, что положение армии катастрофическое, и они загудели недовольно.

Тогда Рубин от уговоров перешёл к угрозам. «…войска Кубано-Черноморской республики расправятся с флотским составом, если он осмелится топить корабли», – цитирует его Кукель.

Такое необдуманное, мягко выражаясь, заявление привело к тому, что кто-то снова поставил на голосование вопрос об уводе флота обратно, в Севастополь, что означало фактическое выполнение ультиматума немцев. Совсем недавно, стоит заметить, такой вариант не пользовался массовой популярностью. Рубин поспешил убраться восвояси.

…Многие историки, особенно во времена советские, давали действиям Рубина и Кубано-Черноморского ЦИК сдержанную оценку. Их оценивали как ошибку, политическую недальновидность и так далее, хотя стоило было поставить более конкретный вопрос – о предательстве.

Как только история с потоплением флота вошла в свою кульминационную фазу, проявила себя Антанта. Этой стороне, как никакой другой, было важно, чтобы флот начал военные действия против немцев. Брестский мир был бы сорван, Россия снова бы вступила в войну и взяла основной удар на себя. А там, глядишь, и свалилась бы в военно-революционном угаре замертво. Грабить её после этого, разрывать на части можно было не напрягаясь.

И вот, в те же дни, некогда политические партнёры царской России объявились в столице Кубано-Черноморской республики.

Несколько человек (французы) приехали из Москвы, получив мандат от Троцкого. Помимо них в Екатеринодаре околачивались и другие «интуристы», причём давно, ещё со времен Николая II.

Как утверждал советский историк В. П. Горлов, «почти все нефтяные предприятия и крупные заводы Кубани принадлежали английским монополистам… Американо-английские и французские биржевики получали большие прибыли от торговли кубанской пшеницей и нефтью… Перед Первой мировой войной спекуляцией кубанской нефтью занимался небезызвестный Герберт Гувер, ставший впоследствии президентом США…»

Да, пролетарская революция в России свершилась. Но не так-то просто было единым махом национализировать всё, особенно то, что принадлежало Западу.

«Французская миссия прибыла в Екатеринодар, – пишет И. Т. Сирченко, – чтобы „спасти“ заводы, машины, оборудование и другие ценности, принадлежавшие союзным державам на Кубани… Миссия предложила Советской Кубани отделиться от России, стать самостоятельной республикой и вступить в войну с немцами.

Под влиянием сепаратистских настроений ЦИК Кубано-Черноморской республики постановил принять предложения французской миссии и объявить по радио всем, всем, всем, что отныне Кубано-Черноморская советская республика существует самостоятельно…[38] В ответ из Москвы поступила радиограмма советского правительства, в которой сурово осуждалась эта сепаратистская точка зрения и предлагалось исполкому пересмотреть это решение».

15 июня в Екатеринодар прибыл нарком труда Александр Гаврилович Шляпников, старый большевик, добродушный внешне мужчина с усиками и в очках. Он должен был помогать Сталину «выкачивать» в Царицыне для центральной России хлеб. Но, как видим, заниматься приходилось не только этим.

16 июня открылось заседание ЦИК. На нём, помимо местных и столичных, присутствовали и представители Черноморского флота. Затаив дыхание, матросы ждали, что скажут люди из Москвы, чем кончится вся эта затянувшаяся история.

Совещались почти сутки. Активничали поначалу левые эсеры – Балис и компания, разглагольствуя, что республика теперь у них суверенная, что Черноморский флот топить нельзя, т. к. он – средство обороны этой самой республики. Рубин, видимо уже вразумлённый Шляпниковым, больше помалкивал.

Только под утро Александру Гавриловичу удалось переломить ситуацию, и решение об отделении было «переголосовано». Его признали ошибочным.

«Кубано-Черноморский ЦИК является органом власти части Российской Федеративной Советской республики» – провозглашалось в итоговой резолюции. Как «особо-одарённым», кубано-черноморским товарищам об этом напоминалось ещё раз. Республика, уточнялось в резолюции, «обязана подчиняться всем директивам и распоряжениям Центрального Советского Всероссийского правительства».

Требование о потоплении флота на бумагу переносить не стали: вслух, глаза в глаза, так честнее, к таком выводу пришли на заседании. Поэтому матросам предлагалось «ждать окончательного ответа от центрального правительства, представитель которого, комиссар по морским делам Раскольников, выехал в Новороссийск со специальными директивами». Он, Фёдор Фёдорович Раскольников, молодой, но самый главный морской начальник, должен был поставить точку во всей этой истории.

Но подчинённые были людьми своевольными и резкими, к тому же порядком уставшими от двухмесячной неопределенности. Пока ехал из Москвы Раскольников, а в Екатеринодаре переголосовывали, Черноморский флот продолжали сотрясать нешуточные страсти.

Раскачивали не лодку, но целые корабли, моряки-украинцы. Они требовали скорейшего ухода в Севастополь. Подстрекаемые своими «самостийниками», хлопцы возомнили себя героями, которые здесь и сейчас закладывают фундамент независимой Украины, воруя у России флот.

Трудно сказать, воспылал ли любовью к «нэньке» командующий Тихменев, или размечтался он о каких-то благах немецких, а, может, просто желал спасти флот, как истинный морской волк, но так уж вышло, что его линия с линией «самостийников» совпала.

16 июня на кораблях провели референдум. Его результаты также зафиксировал в своих воспоминаниях Кукель: «…за поход на Севастополь несколько больше 500 голосов, за уничтожение судов около 450 голосов и свыше 1000 воздержавшихся или желавших бороться „до последнего снаряда“».

Тихменев не принял во внимание голосов воздержавшихся и отдал приказ о походе на Севастополь. Кукель и ещё несколько офицеров возразили ему, назвали результаты референдума ничтожными, равно как и его приказ. Командующий, что-то недовольно пробурчав, вышел из каюты. Кукель и его сподвижники, не теряя ни минуты, вернулись на свой миноносец «Керчь», собрали всю команду и призвали к неподчинению распоряжениям Тихменева.

«…я заявляю, – говорил капитан, – что мы решили лучше умереть, чем сдать миноносец „Керчь“ германцам в Севастополе или Новороссийске, и примем все меры, чтобы его потопить. Я призываю вас исполнить, быть может, последний в нашей жизни долг перед Черноморским флотом, который так или иначе покончит своё существование 19 июня[39]. Я спрашиваю, кто пойдет вместе с нами не только потопить свой миноносец, но и поможет