Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

независимости, а потом (тут уже вмешалась другая половина — вице-президент Руцкой и депутат Иона Андронов, бывший журналист-международник с, очевидно, заслуженной репутацией ветерана госбезопасности) организовало обратную его выдачу, и освобожденный Парфенов сидел теперь в синей студии Белого дома и рассказывал, как его предал сначала Горбачев, а потом Ельцин, а ведущая Бердникова, восторженно ахая, говорила, что если бы не провода, которыми она сейчас привязана к своему креслу в студии, то она бы, конечно, вскочила и прямо перед камерами расцеловала этого майора. Майор в ответ заикался еще сильнее.

Мой ровесник Шаргунов тоже помнит тот эфир — семья Брянцевых, герои романа «1993», сидит перед телевизором и обсуждает, удастся ведущей склеить омоновца или не удастся. Это середина книги, и, дочитав до этого места, я уже не сомневался, что кто-нибудь из Брянцевых обязательно погибнет у Белого дома (не ошибся — глава семьи, конечно, погиб). Такую прозу в середине девяностых постоянно публиковали в журналах «Наш современник» и «Москва», даже у бывшего советского классика Юрия Бондарева был такой роман «Бермудский треугольник», в котором простые постсоветские люди тоже сначала сидели у телевизора, а потом погибали где-то на Пресне. Мы с Шаргуновым оба читали такие романы, теперь он написал свой. Те романы писались в почти загробном по меркам литературного процесса девяностых мире — ни критика, ни пресса, ни издатели за этим миром не следили, и той прозы как бы и не было, даже романа Бондарева, поэтому теперь, когда вышел роман признаваемого критикой (даже в «Коммерсанте» была рецензия) и модными издателями Шаргунова, к той прозе стоит отнестись именно как к рабочим материалам для шаргуновского романа — то есть все-таки не зря все тогда писалось.

33-летний Шаргунов, выходец из советской литературной семьи и советской литературной среды, очевидно, не мог написать ничего, кроме советского романа, — при живом Сорокине это игра достаточно рискованная, и многие страницы выглядят откровенной стилизацией: на первом свидании будущие супруги Брянцевы сначала любуются светодиодным экраном на Калининском проспекте, Володя Брянцев делает такие экраны в своем «почтовом ящике», а за экраном — роддом Грауэрмана, и Володя говорит, что там его ребенок, имея в виду именно экран; потом, когда они уже целуются, он говорит девушке, что она «вареньевая» — есть сомнения, что живые люди в семидесятые так разговаривали между собой, зато так точно разговаривали герои повестей из журнала «Юность»; маленький Володя, желая порадовать маму, надергал у соседей морковки, и потом мама заставляет его засовывать ту морковку обратно в соседскую землю; на корабле, на котором служил Володя, матрос по фамилии Угрюмов каждый день напильником стачивает по чуть-чуть стальной метр, приближая дату дембеля, — таких, как будто написанных в семидесятые, эпизодов в романе Шаргунова так много, что при желании весь роман можно читать как игру в советскую литературу.

А можно — как игру в постсоветское кино. В нулевые, когда началось массовое производство плохих фильмов о советской жизни, режиссеры очень старались соблюсти уже утраченную аутентичность, поэтому если художнику удавалось найти старую сумку с надписью «СССР» или старую пластмассовую мыльницу, то эта сумка или мыльница более назойливо, чем стоило бы, торчала в кадре, символизируя как раз аутентичность. Описывая начало девяностых в Москве, Шаргунов играет и в эту игру: герои, разумеется, пьют спирт «Рояль», слушают «Ногу свело» и даже работают «на фирме» у Ильи Медкова, хвастаясь его шикарным днем рождения в «Метрополе» — «Там Таня Овсиенко в мини-юбке была!»; стоит, очевидно, признать, что лучший текст о девяностых был случайно написан Антоном Носиком в ЖЖ — Носик писал о Медкове, о последнем дне его рождения, и даже Таню Овсиенко в мини-юбке Шаргунов взял из того поста. Герои Шаргунова носят значки «Хочешь похудеть — спроси меня как», посещают богослужения Марии Дэви Христос и расклеивают по Москве ее листовки («это не листовочки, это христовочки»). В общем, критику из десятых годов XXI века есть над чем поиздеваться.

Но что важно — это роман не для критика, это абсолютно политическое высказывание. Вряд ли сейчас все понимают или все согласны, что самая важная, самая принципиальная политическая дискуссия, какая только возможна в сегодняшней позднепутинской России, — это дискуссия о девяносто третьем годе. Максим Соколов, защищающий Ельцина и двадцать лет спустя, ведет себя честно — защищая Ельцина, он защищает и Путина, лицемерия здесь, в отличие от традиционного охранительного формата, нет никакого. В вопросе о девяносто третьем годе лицемерие обычно царит по «нашу» сторону полицейского оцепления на Болотной — среди критиков нынешнего Кремля слишком много людей, соучаствовавших в «поэтапной конституционной реформе» 1993 года с тогдашними сурковыми и володиными, и даже теперь, собирая выбитые зубы сломанными руками, они не готовы признать, что Путин начался именно тогда, двадцать лет назад, — что-то похожее было с коммунистами в ГУЛАГе, для которых Ленин или даже Сталин оставался хорошим, несмотря ни на что.

Но проельцинская позиция в либеральной оппозиционной среде уже не доминирует; несколько лет назад доминировала, а теперь ее носителям приходится — часто безуспешно — спорить с теми, кто настаивает на самой прямой связи ельцинской и путинской автократий. Роман Шаргунова важен именно как элемент этого непрекращающегося спора, и даже те, кто будет смеяться над сценами первой брачной ночи Брянцевых (обнаружив, что молодая жена не девственница, Володя называет ее «пробитой, как билетик»), не смогут возразить против того, что Болотная 2012 года, которой начинается и заканчивается роман, — не более чем облегченная версия уличных противостояний 1993 года. Шаргунов объясняет Болотной (то есть буквально — «блогерам и хипстерам») ее родословную и ее историю. Когда-нибудь она все обязательно поймет.

Алексей Волынец, «Жданов» (ЖЗЛ)

В серии «ЖЗЛ» вышла биография Андрея Жданова, и кому я об этом рассказываю, все реагируют одинаково — мол, совсем составители серии с ума сошли, вот и Жданов у них теперь замечательный человек. На самом деле слово «замечательный» совсем не равно слову «хороший»; замечательный — это заметный, примечательный, и вот этим критериям Жданов, конечно, соответствует более чем полностью. Влиятельнейший сотрудник Сталина, партийный губернатор предвоенного и блокадного Ленинграда, основатель Коминформа и идеолог холодной войны с советской стороны — да даже как гонитель Ахматовой и Зощенко Жданов, безусловно, заслуживает как минимум нескольких подробных книг о нем, и если стоит чему-то удивляться, то прежде всего тому, что таких книг не было до сих пор. Показательный анекдот из новой биографии: финские мемуаристы (а после выхода Финляндии из войны Жданов возглавлял в этой стране Союзную контрольную комиссию с участием англичан — все ли, кстати, об этом знают?) описывали первую встречу советского представителя с президентом республики Карлом Густавом Маннергеймом — человеческий контакт установился с первых же минут разговора, когда Жданов сообщил финскому президенту, что «имел честь служить» на Румынском фронте во время Первой мировой войны именно в том кавалерийском корпусе, которым командовал тогда еще русский генерал Маннергейм. Жданов вспомнил даже ефрейтора Полищука, служившего в те времена у Маннергейма личным водителем, и неудивительно, что обещавшие быть тяжелыми переговоры двух бывших врагов в двух тяжелейших войнах превратились вдруг в теплую встречу старых боевых товарищей.

Анекдот, однако, заключается в том, что ни на каком Румынском фронте Жданов никогда не был, его участие в «империалистической войне» ограничилось Тифлисской школой прапорщиков и несколькими месяцами пребывания в резерве, а имена маннергеймовских солдат и офицеров Жданов выучил по справке,