Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

оказывается пригодна к экранизации только тогда, когда она никого не пугает, и если с 1993 годом по этой формуле, в общем, уже разобрались, то открытым остается вопрос, кто и как разберется с 2023-м — но в любом случае так же, вряд ли как-то иначе.

«Пациент номер 1» Резо Гигинеишвили (2023)

В выдуманном городе Ленинске в комнате окнами на железную дорогу на кровати гниет мертвый десантник, а рядом сходит с ума прикованная к той же кровати его невеста, которую по очереди насилуют выпущенный по такому поводу из тюрьмы урка и (он импотент, поэтому бутылкой) местный милиционер. Это вторая половина 1984 года, и в соседней комнате смотрит телевизор сумасшедшая мама милиционера, по дому роятся мухи, но пожилая женщина не отрывается от экрана, на котором показывают сессию советского парламента, и на трибуне — седой мужчина в очках, что-то говорит, задыхаясь от астмы.

Он сойдет с трибуны и отправится не домой, а в спецблок Центральной клинической больницы, откуда, как всем ясно, живым ему уже не выйти, дела его плохи, и он сам это прекрасно понимает — навещающий его в палате старый товарищ, у которого с ним «одни и те же болячки», говорит, что из больницы они выйдут вместе еще до весны, а сам на следующий же день умирает.

Теперь кажется, что балабановскому «Грузу-200» обязательно нужен был такой спин-офф, чтобы никто не подумал, что страшный Ленинск — это такая аномалия посреди нормальной, в общем, страны. Когда вместо гниющего трупа десантника — сам глава государства, а в роли прикованной к нему невесты (и сам он, заговариваясь, называет ее своей женой — обращаясь при этом к настоящей собственной жене) приставленная образцовая кремлевская медсестра, каждый поймет, что вся Россия наш Ленинск, а сейчас ведь это очень актуально, и в фестивальной аннотации, пожалуй, даже слишком навязчиво, чтобы совсем не осталось сомнений, написано, что «старик ведет войну в Афганистане, держит в руках ядерную кнопку и готов унести за собой в могилу весь мир». Очевидно, аудитории этой картины и профессора Соловья как-то пересекутся, и чтобы снизить синергетический эффект от этого пересечения, давайте заметим, что да, в наших политических условиях история про умирающего Черненко обязательно будет актуальна, но лет, может быть, через двадцать, когда этот фильм, скорее всего, забудется, поэтому пока лучше просто смотреть кино, не умножая его и без того немалую пошлость политическими параллелями «про сейчас».

Из всех отечественных исторических деятелей новейшего времени Константин Черненко — вероятно, самый трудный для биографа, про него известно очень мало, и эту характеристику стоит воспринимать не как принято — когда известно мало, но если историки хорошо поработают, то им удастся раскопать скрытые за строчками биографии бездны. Нет, главное про Черненко как раз известно точно — никаких бездн там нет. Обычная и скучная партийная карьера в первой половине жизни (и по ее поводу как раз стараниями историков уже в наше время вскроется самое главное — был ужасным ловеласом, не было рядом с ним аппаратчицы, которая бы от него не забеременела; брошенные женщины жаловались в ЦК), потом — несколько десятилетий в роли главного брежневского порученца и помощника, и наконец, последний год жизни, год у власти — посетил завод «Серп и молот», восстановил в партии Молотова, долго и до самой смерти лежал в больнице, где в последние дни жизни принял участие в самой отвратительной телевизионной съемке в истории — когда его вытащили из-под капельниц, одели в костюм и заставили сначала голосовать на потешных советских выборах, а потом принимать поздравления с победой. Собственно, никаких фактов, кроме этих, с его царствованием не связано, разве что исторический контекст по касательной — так, уже при Черненко застрелился брежневский министр МВД Николай Щелоков, а еще, согласно популярному кинематографическому анекдоту, путь к экрану шедевра Георгия Данелии «Кин-дза-дза!» был затруднен именно потому, что главное слово в этой картине — «Ку!» — совпадало с инициалами Константина Устиновича Черненко, и цензура сочла это издевательством.

Вообще, весь фильм Резо Гигинеишвили можно считать экранизацией этого анекдота (фильм и назывался до самой премьеры «КУ», а потом, видимо, испугались, что не поймут, назвали кондово-бесцветно «Пациент No. 1»), и когда Черненко с медсестрой в пустом зале смотрят Данелию, генсек хвалит героя Левана Габриадзе, «грузинчика с носом». Необязательная реплика в сочетании с грузинскими песнями вместо более очевидного (как раз как у Балабанова) советского эстрадного саундтрека напоминает о том, что еще в «Заложниках» режиссер дал понять, что каким бы героем московской богемы он ни был, «швили» в его фамилии не просто формальное наследие предков, а знак принадлежности именно к грузинской культуре. Умирающего Черненко в этот контекст поместить трудно, но все же не невозможно — не стоит забывать, что Грузия в 1985 году была частью той же агонизирующей империи, то есть и сам Черненко — законная часть и грузинской истории тоже, а кино на политическую тему в этом контексте будет спорить с главным грузинским фильмом о власти, при том же Черненко и снятом, и дорога к храму, если искать ее в заснеженной Москве середины восьмидесятых, может вести только в семью — на чем прямым текстом настаивает героиня Инны Чуриковой (фильм выходит сильно позже смерти актрисы, и это придает ее образу понятной инфернальности), русская версия Верико Анджапаридзе, и если у Абуладзе последнее слово было за женщиной, то в «Пациенте» — за пациентом, который хрипит, что власть только берут и никогда не отдают.

Александр Филиппенко хоть и принадлежал сам к высшей советской элите, будучи зятем секретаря ЦК Зимянина, таких людей не играл никогда, и тем более впечатляет его игра, про которую с первых кадров как-то понимаешь, что она сама по себе гораздо масштабнее самого фильма. Роль счастливая, бенефисная, вероятно, не оставляющая самому актеру возможности сделать что-то более значительное в будущем, но более значительного и не нужно, старик играет божественно, и скудную биографию (да и сценарий) отыгрывает как надо — и с Молотовым созванивается, и Щелокову (Владимир Стеклов, слишком гротескный в этом образе) отказывает в прощении, и те самые семнадцать шагов для предсмертной телесъемки совершает ровно так, как и оригинальный Черненко в хорошо всем известном сюжете.

Фильм снимали долго, начали еще до войны, и, останься Россия такой («сложной») какой она была два-три года назад, несмотря на все возможные пересечения с современностью, легко представить его в российском прокате, и на телевидении, тем более что главному требованию путинского кино Гигинеишвили вольно или невольно следует, не отклоняясь и не сопровождая его никакими сценарными или постановочными фигами в кармане — в мире полуживых стариков и непутевых медсестер кто и есть нормальный, так только следующие своим мудрым служебным инструкциям гэбисты. Хороший чекист обязателен в современных кино и сериалах о советских временах, и к чекистам, обеспечивающим функционирование Черненко в больнице, с этой точки зрения вопросов нет. Другое дело, что в наше время, когда историческое торжество чекизма проиллюстрировано событиями 2022-23 гг. (не только войной, конечно), магия действовать перестает, и эти аморально-профессиональные парни, отлично делающие свою работу, воспринимаются как абсолютная мерзость даже в сравнении с полумертвым вождем — и если продолжать игру в спин-офф, то в «Пациенте» они исполняют примерно ту же функцию, которую у Балабанова исполняли мухи.

Осенью 1983 года в рамках обязательной для советских медиа ленинианы газета «Правда» выпустила материал о 60-летии посещения Лениным сельскохозяйственной выставки на месте нынешнего Парка Горького — стандартный рассказ о «самом человечном человеке», но с некоторой спецификой — это был