Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

шаг. В 2022-м релокантская интеллигенция провожала на верандах Патриарших свое «последнее лето», теперь столы заняты теми, кто ничего не имеет против — ну да, еще год-два войны, и тоталитарная застройка станет видна. Она и сейчас, в общем, видна, и когда Воланд ее бомбит с воздуха — говорят, в московских кинотеатрах слышны аплодисменты.

Андрей Козырев, «Жар-птица»

Владимир Путин однажды, отвечая на вопрос об Андрее Козыреве, высказался (и этот отзыв есть на обложке козыревских мемуаров) в том духе, что Козырев глупый человек — дословно, «коробка есть черепная только, но головы как таковой нет», и хотя Владимир Путин никакого ответа, кроме «на себя посмотри, чучело» не заслуживает, это не дает нам повода относиться к первому главе постсоветского российского МИДа как к умному человеку по умолчанию, но что его извиняет в любом случае — он ведь и сам ни на что такое не претендует. Титульная метафора книги Козырева им же подробно и объяснена: «Жар-птица принесет счастье тому, кто ее поймает, но на пути к счастью надо пройти через тяжелейшие испытания», а глава о детстве и происхождении называется «Обычный советский мальчик» и начинается при этом со слов «Я родился не в России, а в Бельгии, и всю жизнь расплачивался за это случайное обстоятельство», и нет, это не ирония.

Человек, способный интеллектуально воспарить над собственной жизнью, отрефлексировать сделанное и сказанное, проанализировать ошибки или хотя бы поспорить с теми, которые сами за него давно все решили — такой человек, безусловно, написал бы совсем другие мемуары. Человек, живущий в России, добавил бы к этому свои выводы относительно ее настоящего и будущего, да и саму память скорректировал бы с учетом изменившегося контекста. Обеих ловушек Козырев легко избегает — нет поводов заподозрить его в каких-то особенных интеллектуальных играх, а многолетняя эмиграция, успешно превратившая его в американского обывателя, законсервировала его воспоминания именно в том состоянии, в каком они были бы написаны непосредственно в девяностые, без позднейших наслоений, уточнений и умолчаний — в этом смысле он, пожалуй, уникален, особенно если сравнивать его, скажем, со спикерами нашумевшего «Непрошедшего времени».

Кто еще, например, вспоминая об августе 1991 года, когда москвичи у Белого дома давали отпор заговорщикам, отстранившим от власти Горбачева, вспомнит такую беседу с Ельциным — «Почему мы все время должны призывать к возвращению Горбачева? — недоумевал, оказывается, Борис Николаевич. — Я согласился упомянуть его на пресс-конференции, но людям нет до него дела. Они поддерживают президента России». В те дни Козырев улетит в Париж формировать правительство в изгнании на случай, если Ельцина арестуют, и рассказ о том, как ему удалось в шереметьевском аэропорту прорваться через кордоны КГБ, пытавшиеся его остановить, иллюстрируют опереточность путча лучше всех известных эпизодов — Козырев пишет, что кагэбэшная засада ждала его в вип-зале, а он пошел на обычную регистрацию, и сам понимает, что перехитрил КГБ как-то слишком легко — «похоже, пограничники были за нас».

Почему сорокалетний мидовский чиновник, сделавший прекрасную (начальник департамента) карьеру, в 1990 году ушел с престижной Смоленской площади в сомнительный со многих точек зрения демократический Белый дом — здесь к объяснению Козырева можно отнестись скептически. По его словам, однажды в Нью-Йорке он случайно купил «Доктора Живаго», зачитался прямо на лавочке в парке, сначала не понял, почему такая прекрасная книга запрещена в СССР, а когда пришла пора идти домой, испугался нести Пастернака в советское представительство — донесут, отзовут, накажут, — тут-то все и понял, книга о личной свободе, а как раз личной свободы в Советском союзе и нет. Возненавидел систему, потом стал демократом. Допустим, на самом деле все было не так (условно — может, на старой работе случился какой-то неприятный скандал, и лучше было уйти к Ельцину самому, чем ждать увольнения), но сама идея разочарования, основанного на читательском опыте — есть в этом что-то по-человечески симпатичное, тем более что в отличие от многих других мемуаристов Козырев разочарованиями не злоупотребляет — из персоналий, от которых его теперь тошнит, называет только своих «бывших заместителей и друзей» Сергея Лаврова и Виталия Чуркина, при этом Чуркин (но не Лавров) упомянут в посвящении к книге наряду с Ельциным, Бурбулисом, Шахраем, Миттераном и Гавелом среди людей, которым Козырев за все благодарен и никогда их не забудет.

О том, как начиналась постсоветская жизнь, пишет подробно и спокойно — после победы над ГКЧП Ельцин ушел в запой, а Козырев занял кабинет в освободившемся здании ЦК на Старой площади, водил по нему экскурсии для иностранцев, когда секретные документы «буквально валялись под ногами». Первый случай несогласия с Ельциным — судьба КГБ, Козырев был сторонником люстрации и сожалел, что демонстрантам в августе не позволили разгромить здание на Лубянке, но Ельцин ответил, что «КГБ единственная работающая структура, оставшаяся от старого режима. Конечно, она была преступна, как все остальные, но если бы мы ее разрушили, наступил бы полный хаос». Но таких относительных сенсаций в книге немного — период, о котором идет речь, изучен и описан действительно хорошо, и даже предшествовавший Беловежским соглашениям скандал в белорусском парламенте, когда Ельцин подарил депутатам грамоту царя Алексея Михайловича о взятии под покровительство города Орши — мол, я тоже буду вашим покровителем, — уже описан, например, у Плохия в «Последней империи». Но тут не в сенсациях дело. Самый сильный сюжетный твист — приземление демократа-романтика, мечтавшего «тусоваться красиво» с ведущими мировыми демократиями, в той реальности, где одновременно (Карабах, Приднестровье, Таджикистан, Грузия) идет несколько войн, а у западных партнеров нет ни идей, ни желания, чтобы что-нибудь сделать. «У меня не было выбора — пришлось окунуться в мутный поток этнических и гражданских конфликтов».

И дальше — открытие за открытием. В Карабахе что-то начало получаться только после возвращения старого номенклатурщика Алиева — «как это ни странно, но именно представители старой советской бюрократии, которые так часто доставляли нам проблемы в России, демонстрировали в этом конфликте самый разумный подход». В Таджикистане — оказывается, имперская Россия не угнетатель, от которого хочется избавиться, а единственная надежда в противостоянии с поддерживаемыми из Афганистана исламистами. «Раз вы здесь, значит, нас не забыли», — однажды сказала мне учительница. Я был искренне тронут». Путешествуя по Таджикистану в сопровождении российских военных, Козырев встретил компанию местных старшеклассниц, которые сначала испугались людей с автоматами, а потом — «успокоились, только увидев, что на людях российская форма». В Приднестровье, оказавшись на собрании российских офицеров, уверенных в том, что Россия их бросила, сказал в лицо взволнованному залу — «Вы российские офицеры, и мы гордимся вами, Россия вас одних не оставит».

Такие воспоминания тем ценнее, если иметь в виду, что мемуарист сам не замечает своего превращения. Он продолжает повторять положенные слова о цивилизационном выборе, демократии, преодолении советского наследия, но когда доходит до конкретики — есть даже много страниц буквально путинского «нас обманули» о расширении НАТО, есть и недоумение по поводу чрезмерной нетерпимости к Саддаму, который после войны 1991 года все понял, вел себя прилично, и значит, в катастрофе 2003 года виноват «к несчастью, такой же базовый подход, как и с Россией по проблеме расширения НАТО». Демократы из власти тем временем не справлялись с работой и исчезали, в какой-то момент лучшим другом оказался военный министр Павел Грачев — «я стал понимать логику военных, а Грачев стал более внимателен к внешнеполитическим последствиям военных решений», и — «как минимум одна черта у нас с Павлом Грачевым общая — презрение к трусам и трусости». Когда пойдет речь о решении проблемы сепаратистской Чечни, и Ельцин, как Путин в 2022 году, соберет Совбез,