Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

демократ Козырев выступит почти как Медведев: «Россия как суверенное государство обязана, согласно международному праву, контролировать свою территорию, поэтому мы имеем право и более того, обязаны принять все меры, включая применение силы, чтобы обеспечить контроль над всей территорией страны, включая Чечню».

К тому моменту Козырев — уже не только министр, но и депутат Госдумы (в первом созыве можно было совмещать), и в отличие от многих коллег по гайдаровскому правительству, ставших депутатами по списку «Выбора России», тогдашней партии власти, Козырев шел одномандатником от Мурманской области. Идея была отстаивать либеральную политику центра на местах, но первая же встреча с избирателями Козырева шокировала — «способны ли в принципе российские демократы находить общий язык с людьми за пределами Москвы и Питера».

«Выбор России» тогда рекламировали по телевизору маленький мальчик и огромный сенбернар — хорошо одетые родители уходили из просторного, богато обставленного дома, и ребенок говорил собаке — «А нас не берут голосовать за «Выбор России», потому что мы маленькие». Поездив по Мурманской области, Козырев обнаружил, что «эта собака в день съедает больше мяса, чем большинство тех, с кем мы встречались, за месяц». Это у Станислава Белковского в пьесе «Покаяние» о Гайдаре пятнадцать лет назад было такое, что главный герой оказался где-то на севере заперт с потерявшей все от либеральных реформ поварихой, у которой теперь нет и денег, чтоб вернуться в большую Россию — она жаловалась, а он нервничал, не понимая, чего она от него хочет. Андрей Козырев возвращался с севера другим человеком — «Я чувствовал, будто плыву против течения. Везде я встречал рассерженных людей, требовавших выплаты зарплат». В том же Мурманске закончится и министерская карьера Козырева, и хотя у него есть несколько версий по поводу того, что именно стало фатальным для его отношений с Ельциным — постсоветские дела, НАТО или что-то еще (Козырев, помимо прочего, жалуется на Клинтона, довольно быстро обнаружившего, что проще всего договориться с Ельциным о чем угодно во время алкогольных застолий), развязка вышла сугубо византийская и не имеющая отношения к принципиальным вопросам — мурманский губернатор Комаров во время очередной поездки спросил Козырева, не хочет ли он сам стать президентом России, Ельцин себя изжил, отпор коммунистам может дать кто-то молодой и энергичный, соглашайтесь, Андрей Владимирович? — Андрей Владимирович заподозрил подвох и не согласился, но уже на ближайших алкопосиделках Ельцин поднял тост за нового президента России Козырева — нет-нет, не в будущем, а прямо сейчас, вы ведь хотите вместо меня идти на выборы против Зюганова, нет? Оказалось, Комарова прослушивали, и удивительное дело, именно в те моменты, когда Козырев испуганно отвечал, что нет, президентом быть не хочет, техника давала сбой, оставляя только помехи. В такой обстановке отставка — дело уже даже не предрешенное, свершившееся. Последняя поездка с Ельциным — в Нью-Йорк, и прямо в аэропорту, обращаясь к журналистам, Борис Николаевич объясняет: очень важная поездка, поэтому Козырев летит со мной, ведь он министр иностранных дел — пока. Козырев пишет, что последнее слово не расслышал, а вслушался только назавтра, когда уже в Америке смотрел сюжет по телевизору. Карьера закончилась.

Дальше — немного сериала «Предатели»: объясняя, почему после отставки не остался в политике, а ушел в бизнес и уехал в Америку, Козырев пишет, что с деньгами было трудно — «некоторое время я поддерживал дружеские отношения с некоторыми бизнесменами, которые симпатизировали реформам, и пользовался их безвозмездной поддержкой» (называет даже имена — Олег Бойко и Владимир Гусинский), но вместе с карьерой закончилась и безвозмездная поддержка, надо было что-то решать — ну и нашел себя. Шлет из Америки привет, и ты думаешь — черт, а ведь так и выглядит в наших условиях по-настоящему честный человек, безо всякого подвоха и двойного дна. И вот бы все были такие, серьезно.

«Русские на войне»

Анастасии Трофимовой (2024)

Предновогодняя Москва, декабрь 2022 года, в метро едет Дед Мороз, и девушка за кадром объясняет, что разговорилась с ним, спросила, откуда он, а он оказался в отпуске и только подрабатывает Дедом Морозом — «Еду я с местов, где серьезные бои были, и сам себе хочу пожелать, чтобы мир скорее начался, чтобы закончилась эта война». Ошеломленная девушка выходит в похорошевшую Москву (у ворот парка Горького — огромная светящаяся буква Z) и разговаривает сама с собой: «Мне всегда казалось, что у нас, у россиян, прививка от войны», — хорошо, что обменялась телефонами с Дедом Морозом, ведь к нему столько вопросов.

Созвонились, он приглашает ее в гости, его зовут Илья. Семья живет в Москве, и когда девушка приходит к ним домой, жена и дети провожают его обратно на фронт, он обнимается со старшим сыном — «Через порог не будем», а маленькой дочке обещает вернуться живым («И не раненым?» — «Этого не обещаю»; в середине фильма Илья приедет на пару дней домой: «Покинув фронт без разрешения, он рискует заработать себе уголовное дело»). На вокзал его провожает только девушка, и они знакомятся ближе: «Илья оказался украинцем, воюющим на стороне России». «Для меня война началась не в 2022, а в 2014 году. Это начало гражданской войны на Украине. Тогда-то мои пути с Украиной и разошлись», — в разных вариациях эту формулу (и только ее, альтернативных версий как будто нет) мы услышим еще от многих героев фильма, но пока Илья садится в поезд, оставляя девушку в смятении — она говорит, что многое для нее осталось неясным, поэтому когда Илья звонит ей с фронта, она «напросилась поехать к нему», и уже в следующем кадре, заезжая «за ленточку», она шепчет — «Луганская народная республика… я нахожусь здесь абсолютно неофициально… еду на свой страх и риск… без разрешения Минобороны и даже без пресс-аккредитации….»

Это первая и, скажем так, самая формальная загадка фильма. Навязчиво повторяя, что снимает она нелегально, повествовательница только усиливает подозрение в том, что это кино, снятое совсем не на скрытую камеру, художественно, со всех возможных ракурсов, не могло быть сделано без ведома военного начальства — даже многочисленные солдаты и офицеры, не прячущие своих лиц (а на одного из них она даже надела камеру гоу-про, чтобы он снимал и там, куда она не пролезет) и охотно с нею болтающие — это они так спокойно нарушают свои же собственные правила? Александр Черных из «Коммерсанта», которому нет оснований не верить, считает, что проблемы в этом нет («Я скажу, что именно так и бывает. Это как раз у меня вообще не вызвало вопросов, потому что я сам делал так же и все мои знакомые журналисты делали так же. Договоришься с командиром — живи у них в подразделении сколько хочешь, делай что хочешь. Особенно если близко к линии боевого соприкосновения, где никаких проверок не бывает») — но этот спор оставим для «расследования», на которое надеется Антон Долин, он только мешает смотреть кино как кино.

Девушку тем временем «приютил взвод обеспечения» — ей выдали спальник, сапоги и форму и поселили в располаге, которой оказался дом местной бабули, про которую уточняется, что она сама уехала куда-то в Россию, и домом пользоваться разрешила. Девушка знакомится с батальоном — в начале войны в нем было 900 человек, теперь 300, бойцы ждут 400 мобилизованных взамен выбывших, и пока ждут, вспоминают, что с ними было — «Нас херачили пиздец по полной». Многие плачут, а смеется только контуженный боец, который в последнем бою выжил, но «левое полушарие мозга спиздили» — поэтому конвульсивно дергается, хихикает и не может шевелить левой рукой.

Что касается пополнения —