Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

сфер жизни, он был бы невозможен, если бы именно этот консервативный образ с крестом, отсылающий то ли к чиновнику, то ли к силовику, не стал к концу нулевых бесспорным символом жизненного успеха. Земфира закрыла девяностые, Михайлов закрыл нулевые. Если составлять этот ряд именно так, — Земфира, Стас Михайлов, Монеточка, — то такая последовательность даже в виде гипотезы внушает оптимизм. Очередной запрос на новое, подтверждаемый успехом «Раскрасок для взрослых», выглядит гораздо симпатичнее того запроса, который был десять лет назад. Монеточка закрывает десятые и, по крайней мере, готова выключить за собой свет — может быть, потому альбом и производит такое впечатление.

Культурные феномены всегда привязаны к развитию общества. Современникам казался эпатажным слоган «Певица, которую ждали», сопровождавший дебют Валерии, и даже если той самой певицей оказалась не она, слоган был убийственно точным — Россия начала девяностых действительно ждала новых голосов, потому что прежняя иерархия с Пугачевой во главе сломалась вместе с советской системой. Но и Пугачева в семидесятые была «певицей, которую ждали» — советское массовое общество стремительно обуржуазивалось и нуждалось в собственном голосе, которым и стала исполнительница песни «Арлекино». Феномен невозможен без социальной базы. У Пугачевой это было новое советское мещанство, у Земфиры — те, применительно к кому не прижилось определение «новейшие русские» (то есть более цивилизованные люди, пришедшие на смену «новым русским» в малиновых — или земляничных, как у Монеточки, — пиджаках), у Михайлова — сентиментальные государственники, и, очевидно, Монеточка тоже должна представлять кого-то, кого десять лет назад еще не существовало как влиятельной социальной группы, а теперь эта группа существует. Как ее описать? В самом общем виде: люди, прожившие всю жизнь при Путине; люди, воспитанные социальными сетями; люди, чьи культурные и социальные потребности так или иначе выходят за пределы того, что могло им дать предыдущее десятилетие. Очередные «новейшие русские», отделенные от предшественников не столько политическими, сколько эстетическими разногласиями, с одинаковым равнодушием оставляющие в прошлом и телеведущего Соловьева, и Навального, и вообще все и всех, что символизировало уходящее десятилетие. Люди будущего, о котором сейчас приятно думать с оптимизмом, но которое, когда оно наступит, окажется ничем не лучше нашего настоящего.

Звери, «Фолк»

Когда человек вдруг обнаруживает, что «родина» — это псевдоним государства, который оно берет, когда хочет человеческого мяса и крови, картина мира у человека рушится, но срабатывают защитные механизмы, и новой, настоящей родиной делается та, которую на общегосударственном языке принято называть малой. Местная, региональная идентичность спасает, когда большая начинает пугать или вызывает отвращение, и тут уж как повезет. Чья малая родина — казачий Дон, тому, наверное, повезло. Повезло Роме Зверю.

В одной из ранних, классических песен лирический герой Романа Билыка уезжал автобусом до Краснодара, теперь путь обратный, на север, поездом из Таганрога в Москву, и не сразу догадаешься, что Москва это смерть; вместе с великим земляком доктором Чеховым Рома едет в вагоне для устриц (согласно легенде, в таком вагоне, потому что там лед, везли в Москву мертвого Чехова; в соседней песне, кстати, у Ромы чеховское же «небо в алмазах»), который «пахнет, словно рэп» (а мы знаем, что рэп кал), перечитывая, может быть, самую депрессивную его повесть «Степь». В другой классической песне девочки-мальчики танцуют раз, два, три, по парам — и теперь мы снова встречаемся с девочками-мальчиками, которые скоро вырастут навсегда; «навсегда» — слово одинаково воодушевляющее и страшное, а в какой версии оно звучит теперь у «Зверей», сомневаться не приходится.

«Близко берег Дона, значит, скоро дома», — и это тоже про смерть, умирающий герой просит передать родным, что «вольный Дон не предал», и, видимо, в бреду (эти слова в таком сочетании не гуглятся) повторяет «Любо, братцы, атаман» — и знает ли он, что знаменитое «Любо, братцы, любо» — это музыка Никиты Богословского, стихи Бориса Ласкина. Ты понимаешь, что нужно держаться корней, хватаешься — а там советская фальшивка. В еще одной песне — псевдонародное «На речке, на речке, на том бережочке», в наш культурный код вошедшее не через века и поколения, а в виде дурацкой, пусть и милой пасхалки от Георгия Данелии, во всех фильмах которого эту песню напевал Евгений Леонов. Будет ли преувеличением сказать, что «Районы, кварталы, жилые массивы» — песня более народная и более настоящая, чем и «Любо», и «Марусенька»?

Бесспорное украшение альбома «Фолк» — «Пуля виноватого найдет» Егора Летова, и это странно; мы слышали уже, как Рома Зверь поет каверы, плохо поет — в саундтреке фильма «Лето», где он играл Майка Науменко, ему, благополучному гопнику из России нулевых, не дался и не мог даться надрыв отчаянного пьющего ленинградского интелллигента, а тут — гораздо более сложный Летов, а песня звучит как родная. Что изменилось? Нет никакой загадки. Прошлым летом Роман Билык (и балалаечник «Зверей» Герман Осипов; узнаваемая балалайка есть и в аскетичном с инструментальной точки зрения «Фолке») ездил к российским военным в Донбасс, его за это ругали, отменяли, ФБК нашел у него заграничную недвижимость, бывшая директор группы раскрывала его страшные тайны, но зато — государство простило ему антивоенное высказывание в самом начале войны, «Зверям» разрешили выступить на ВТБ-Арене и в Лужниках. «Фолк» — первое высказывание «Зверей» после прошлогоднего скандала, и высказывание даже не неожиданное — невероятное.

И не сказать ведь, что альбом гениальный, или что он войдет в сотню великих русских альбомов XXI века (хотя наверняка войдет), но когда человеческая перемена, случившаяся с автором, настолько сильная, это и завораживает, и не позволяет выключить, заставляя переслушивать и запоминать наизусть. Перед нами человек, побывавший по ту сторону, что-то увидевший и вернувшийся к нам с вот такими глазами. Проще всего предположить, что он увидел войну, но нет же — судя по донбасским видео, выступали они в безопасном месте, и гораздо более дискомфортным для «Зверей» оказалось последующее объяснение с разочарованными поклонниками. Нет, войны Роман Билык не видел, и изменила его не она. Травмирующий опыт, на котором выстроен «Фолк» — явно московский, из тех встреч с, как мы знаем от других музыкантов, АП-шным Сергеем Новиковым, из самой постановки вопроса, из предложенного выбора, когда ценой продолжения концертной деятельности в России оказывается поездка на фронт. Не сама поездка изменила Рому Зверя, а та сделка, частью которой был фронтовой концерт. Приобретенный, раньше его не было и не могло быть, надлом — действительно летовский, ну или башлачевский, что-то прямо оттуда — война так не сделает, бездна, в которую он заглянул — она именно в Москве, в кабинетах.

Когда Рому Зверя ругали за поездку на фронт, он огрызнулся идиотскими антилиберальными частушками. Спустя год, когда, в общем, забыли, и оправдываться незачем, из песни в песню переходит вот это — «Не теряю совесть, не желаю зла», «я не буду придумывать алиби», «трудная работа жить по-человечьи»; грань между чувством вины и неприличной жалостью к себе довольно тонкая, и, допустим, Роман Билык ее постоянно переступает, но вдруг оказывается, что и жалеющий себя человек выглядит лучше, чем тот, чье лирическое настроение исчерпывающе описывается политическим лозунгом. Зет-артиста из Ромы Зверя не вышло — даже строчка «передайте деду — внук добыл победу», которая, скажем, у группы «Чайф» (самых одиозных типа Чичериной и вспоминать не будем) звучала бы вполне по-негодяйски, тут, в песне про Дон и атамана, ложится в контекст гражданской войны, победителей в которой, очевидно, быть и не может.