Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Но и образцовый антивоенный артист, с шансона на стихи Михаила Гуцериева безболезненно переключившийся на «Украина, моя вторая половина», на такие песни способен не будет, даже если захочет — два с половиной года уже выработали стандарт антивоенного самодовольства и самоупоения, в сравнении с которыми и жалость к себе, демонстрируемая Ромой Зверем, выглядит не в пример достойнее и сильнее. Бывший гопник стал экзистенциалистом, и, поскольку до сих пор сравнивать было не с чем, открытием оказывается то, что такие (в жанре «Я не беспокоюсь, весел, как Пьеро») песни гораздо более адекватны нашему военному времени, чем то, что поет условная Монеточка на городских торжествах в литовской глубинке.

В подавляющем большинстве случаев такие сделки, как та, что заключил Рома Зверь в прошлом году, оборачиваются провалом для обеих сторон — АП-шный Новиков думает, что купил талантливого человека, а в руках вдруг оказывается скользкий ремесленник. Здесь почему-то другой случай, и Новикову нет повода жаловаться, что контрагент его обманул — просто, видимо, Роман Билык, вопреки ожиданиям, оказался живым человеком с живой душой, и, даже если он что-то хотел продать Новикову, сама душа не согласилась быть проданной, взмахнула жар-птицыным хвостом, взлетела на обугленную ветку и поет, одинаково недосягаемая и для того, кто купил, и для того, кто продал. Оказывается, талант сам по себе обладает субъектностью, а способность петь то, что от него требуют, таланту, наоборот, принципиально противоречит. Слушая эти песни, Новиков должен понимать, что вне зависимости от того, простят ли Рому проклинавшие его в прошлом году поклонники, сам он, Новиков — обречен. Любая живая песня — она всегда против Новикова, даже гимн умному патернализму с рефреном «Уж лучше с нами, чем где-то с кем-то за гаражами», потому что российская власть сегодня — это уже как раз «кто-то за гаражами», а вовсе не родитель, с которым лучше. Они сделали Азовское море российским внутренним, и вот самый знаменитый мальчик, выросший на том море — они ждут, что он будет радоваться, а он мрачный и злой (тоже чеховский!), отворачивается от них. Поворачивается к нам.

IV. Лица современников

Владимир Соловьев

Я сижу на берегу реки и жду, когда мимо меня в самом непотребном и страшном виде проплывет телеведущий Владимир Соловьев.

Не скажу, что это очень увлекательно — ждать его бесславного конца, но поговорка про плывущего по реке врага и придумана для таких, как я. Я не могу посадить Соловьева в тюрьму, не могу убить его, не могу уволить с телевидения, и вообще нельзя сказать, что я что-то могу ему сделать, а в самоутешении вместо самообороны есть что-то унизительное — я могу, конечно, думать, что он, как говорят в таких случаях, просто завидует, или что на самом деле он глубоко несчастный и нездоровый человек, и, в конце концов, что Бог его накажет, но тут ведь даже некого обманывать — у Соловьева все хорошо, распад его личности его не беспокоит, он доволен собой и в Бога, разумеется, не верит.

Его возможностей в этом году как минимум дважды хватало, чтобы закрыть для меня те подцензурные медиа, которые не боялись со мной сотрудничать, это было неприятно, но не ужас-ужас-ужас; в конце концов, в наше время к увольнениям чаще относятся как к награде, и если тебя где-то запрещают — значит, ты жив. Кажется, это понял и Соловьев — теперь у него тактика персонажа любимого мультика Владимира Путина; когда я в очередной статье задеваю какого-нибудь объективно опасного человека, Соловьев спешит публично доложить об этом в формате «называл тебя желтым земляным червяком»; это само по себе опасно, это внушает тревогу и злит. Я знаю, к чему это приводит, и к угрозам Соловьева отношусь максимально серьезно, тут уже ничего особенно смешного нет, да и, говоря откровенно, это вредит и основному моему журналистскому занятию — я сам прекрасно понимаю, что слишком много о нем думаю, и об этом говорит даже сам факт, что очередную статью для Republic я посвящаю Владимиру Соловьеву, а не, скажем, Юрию Хованскому, или жертвам лукашенковского террора, получившим сейчас огромные сроки, или новой порции разоблачений от Gulagu.net. А если бы писал, то заметил бы, наверное, что и у Хованского нашелся свой «Соловьев», у которого вместо медийного силовой ресурс; Лукашенко — на днях анонсировали интервью, которое у него будет брать Соловьев, и можно вообразить, как угодливо интервьюер будет изгибаться, целуя подошву белорусского хозяина; швабра — я бы написал, что ведь и Соловьев, вероятно, в своих эфирах сидит на швабре, которая, будучи правильно вставленной, обеспечивает ему соответствующее выражение лица и интонацию. Видите, я всегда думаю о Соловьеве, самому тошно.

Общие знакомые, когда я с ними его обсуждаю, разводят руками — ну ты же сам его обзываешь. Странно было бы, если бы десятки его эфиров обо мне оставались без моего ответа, но вообще мне было бы интересно знать, с чего у нас с ним все началось. Одиннадцать лет назад, когда я на несколько дней стал любимым журналистом Дмитрия Медведева, Соловьева заставили сделать передачу в мою поддержку — я допускаю, что именно ее он до сих пор не может мне простить, хотя какая разница. Вынужденный всю жизнь подчиняться и актерствовать, не имея возможности огрызнуться на тех, кто действительно унижает его каждый день, на тех, кто его презирает и кому он вынужден улыбаться, всю скопившуюся за годы энергию обиды он обрушивает на меня. Когда он, показывая в своей передаче фрагменты моих эфиров, ставит запись на паузу и, обращаясь к моему застывшему портрету, орет на меня, ругаясь, что я что-то не то сказал — я понимаю, что первично тут не несогласие, а невозможность самому сказать то же, что говорю я, даже если он сам думает так же. В его положении ему слишком много нельзя, и даже в истериках он вынужден постоянно думать о том, как бы не произнести лишнего. Понятно, что именно чужая свобода для него невыносимее всего — у него ведь все есть, кроме как раз свободы.

Мне жаль, конечно, что в моей стране лицо государственной пропаганды — именно такой человек. Злой, самодовольный, аморальный. Наверное, это как-то связано с общей нелюбовью нынешней российской власти к журналистам — исторически презирая эту социальную группу, относясь к ней как к сборищу бессовестных и продажных негодяев и предателей, логично и на витрину собственной медийной вертикали выставить образцового, с их точки зрения, журналиста — самого бессовестного и самого продажного. Второстепенный радийщик из девяностых, пролезший в телевизор через «уникальный коллектив» бывшего НТВ, когда в нем уже зияли дыры — отпал Парфенов, отпала Миткова, отпал Лобков, в итоге последней звездой ТВС оказался Соловьев, которого к прежнему НТВ просто не подпустили бы, «на вас пропуска не заказано». Его ловили на заказухе и на лжи, но в нашем Зазеркалье даже позорнейшие отчеты перед «Годом Семеновичем» в дни последней карабахской войны идут ему скорее в плюс. Он даже личные счеты сводит на государственном медиаресурсе, расходуя на меня то эфирное время, которое ему выделили для решения все-таки совсем других задач. Главная звезда хейт-телевидения не может не быть коррумпированной, а уж по поводу Соловьева и в этом смысле сомнений нет. Такие люди для системы на вес золота, и я полагаю, уж сам-то Владимир Соловьев это прекрасно знает — на наших глазах он собирал свою медийную команду, решая при этом очень