Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

большевистская диктатура террором ли, голодом ли, умышленно ли, по равнодушию ли уничтожала народ. А дальше уже — те существенные и тоже, пусть и совсем по-другому, трагические обстоятельства нынешней российской реальности, за которую Гузель Яхина никакой ответственности не несет.

Потому что с точки зрения российского идеологического официоза Яхина, безусловно, проходит по категории не ужасов советской власти, а творчества многонациональных народов, орнаментальной прозы, единственный политический смысл которой — демонстрировать многообразие и многоукладность нынешней (путинской) России. Именно этот фактор выводит прозу Яхиной за пределы того пространства, в котором мы спорим о Дзержинском и Александре Невском — ее татарская привилегия позволяет ей игнорировать спор, исходя из того, что и Дзержинский, и Невский — пусть разные, но неразличимые, если смотреть на них из татарской Казани, имперские палачи-колонизаторы.

Выбора между Дзержинским и Невским, между булкохрустами и камрадами, между красными и белыми не существует для писательницы Яхиной и для татар вообще, и для башкир, и для якутов, и для чеченцев, и для тувинцев — это на самом деле сугубо русский выбор, или правильнее будет назвать его нечерноземным по нарочито обезличенному советскому названию самых исконных центральных и северо-западных русских областей. Это мы друг для друга левые, правые, всякие, но интересует ли это среднего титульного националиста в любой республике в составе РФ? Для него русскими будут все. Этот нехитрый принцип стирает грань между вологодским конвоем и вологодским уроженцем Шаламовым. И этот же принцип делает вдруг этнический антисоветский эпос приемлемым для той системы, которая во всех «общероссийских» сюжетах крайне болезненно относится к ревизии советского наследия и придерживается самого кондового, брежневского взгляда на советскую историю.

И это фирменный идейно-политический парадокс именно путинского времени, прочертившего советско-антисоветские границы строго по административным границам между национальными и безнациональными (их иногда неточно называют русскими) субъектами федерации. По антисоветскую сторону границы о советской власти можно говорить честно — как о людоедском и бесчеловечном режиме. По советскую сторону — «все не так однозначно». У них — Гузель Яхина. У нас — Прилепин с «Обителью» и Гоблин-Пучков с апологией людоедства. Даже Солженицын где-то сбоку — совсем его отменить по субъективным (застал Путина, много и тепло общались) причинам не получается, но и лишний раз вспоминать не рекомендовано.

Говоря о ренессансе советской античности, стоит оговариваться, что в Татарстане, Чечне или Туве никакого советского ренессанса нет — в каждой республике свое тихое, но неостановимое национальное возрождение. Территория путинского неосоветизма занимает в лучшем случае половину площади России. Даже памятники Сталину, если их ставят в Осетии — они не про советский реванш, а про осетинский (для них он Дзугаев) национализм. Многонациональный российский народ по факту — это политкорректный псевдоним русских, все остальные к этой новой исторической общности не принадлежат, все остаются собой и движутся по направлению к себе, как тот поезд на Самарканд. Им повезло быть жертвами, нам — оставаться потомками палачей, чекистов, конвоиров. И ты смутно чувствуешь, что есть в этом какая-то несправедливость, но ни остановить ее не можешь, ни даже понять, и только, увидев Гузель Яхину, чувствуешь смутную тревогу и шепчешь — пусть у нее не получится, пусть она споткнется. «Упади, упади, упади».

Михаил Горбачев (2)

Девяностолетний Михаил Горбачев — положительный герой модного спектакля с Евгением Мироновым и фильма Виталия Манского, адресат самых подробных поздравлений от многих людей, которых только отнявший свободу Путин научил ценить давшего свободу Горбачева. Еще десять лет назад (стоит посмотреть фильм Леонида Парфенова к 80-летию) нужно было спорить и доказывать, что Горбачев заслуживает благодарности, теперь же доказывать, наконец, нечего, все более-менее бесспорно, и разве что оговорки типа «он сам не знал, что у него получится» и образ человека, больше всего на свете любившего жену, а со страной не справившегося — они тоже, конечно, рано или поздно отвалятся, но сейчас выглядят вполне терпимыми в сравнении с тем, что было принято думать и говорить о Горбачеве десять, двадцать, тем более тридцать лет назад. Сам этот положительный образ Горбачева, ставший общим местом к его 90 годам — огромная его победа, казавшаяся неочевидной еще вчера. Нынешний горбачевский консенсус — да, пока что совсем не общенациональный, но, по крайней мере, в «думающей части» общества, можно считать главной новостью этих лет и важной строчкой в политической биографии Горбачева, потому что уходил он оплеванным, но история рассудила еще при жизни.

Седьмой (а если считать Маленкова — восьмой) советский лидер, первый, кто родился в Советском союзе, первый человек с обычной русской биографией — внук коллективизированных крестьян, подросток на оккупированной территории, школьник-комбайнер в послевоенной деревне, студент и выпускник Московского университета (можно спорить, было ли полноценным юрфаковское образование при Сталине, но в любом случае до Горбачева из первых лиц большевистской партии университетский диплом был только у Ленина, учившегося при этом заочно). Даже если оставить за скобками перестройку, сама карьера Горбачева кажется удивительной как этакая прививка человеческой нормальности организму капээсэсовского чудовища. Брежневы-андроповы-сусловы в сравнении с ним — абсолютные рептилоиды, мандельштамовские полулюди (Суслов — даже буквально успел побыть несколько лет одним из «тонкошеих вождей» в ближайшем окружении Сталина), никогда не жившие обычной человеческой жизнью, и в этом тоже ведь может быть разгадка феномена Горбачева — человек, привыкший ходить по земле ногами, попал в компанию, где все стоят на голове, и с легкостью стал ее лидером, потому что обычный человек среди этих уродов заведомо будет сильнее их, умнее, талантливее.

Годы его карьеры в КПСС — время безусловного вырождения этой милленаристской секты, когда поколение дореволюционных маньяков, бандитов и террористов уже полностью сменилось поколением их молодых прихлебателей, стартовавших в предвоенное десятилетие. Основа брежневского политбюро — молодые полуграмотные провинциальные карьеристы тридцатых, которыми в период террора замещали освободившиеся в результате убийств и посадок должности. Рано постаревшие (это важно иметь в виду — шамкающие маразматики из хроники 70-х годов — плюс-минус ровесники нынешнего Путина) сломленные мужчины, прожившие десятилетия в животном страхе и взаимной ненависти, были лишены всех свойств, присущих их предшественникам — они не хотели уже завоевывать мир, они не хотели воевать с остальным миром, хотя исторической задачей доставшегося им государства, скорее всего, именно война и была, и только она — основы милитаристского государства были заложены еще в двадцатые годы и полностью израсходованы в сороковые. Строго говоря, еще при Сталине, сразу после 2 сентября 1945 года, никакого смысла в существовании СССР не осталось, и если допустить, что советские лидеры отдавали себе в этом отчет, то можно, наверное, объяснить то беспримесное безумие, которое к началу восьмидесятых стало единственным свойством советского государства и его правящей партии, когда эти рептилоиды перешли уже к откровенному саморазрушению — назначение полумертвого Черненко на роль первого лица стоит в том же ряду, что и афганская война, и поворот северных рек, и прочие ключевые решения того периода. 54-летний Горбачев не мог разрушить Советский союз, потому что он уже пришел на руины, и та легкость, с которой он, ставропольский выскочка, сумел подчинить себе всю партийную вертикаль (у Сталина, Хрущева и Брежнева на это уходили многие годы), свидетельствует не только о его бесспорных политических талантах, но и о качестве системы, которая к 1985 году просто уже валялась под ногами — приходи и бери.

Самые необъяснимые с точки зрения нашего времени слухи весны 1985 года — что к 40-летию Победы новый генсек вернет Волгограду имя Сталина и вообще реабилитирует генералиссимуса. Удивляться тут, строго говоря, нечему — к тому