Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

ее убьют, — ее убьют. Она не хочет быть убитой и не хочет, чтобы убили детей, поэтому она тебе не позвонит — никогда. У тебя были друзья. Сбитые, конечно, летчики, но при этом парни предельно умные, едва ли не лучшие рекламщики и политтехнологи всей постсоветской России — это они придумали и продиктовали тебе то твое видеообращение, они нашли лучших в стране адвокатов и уговорили их работать бесплатно, от тебя ничего не требовалось, даже кивать. Они бы все сделали за тебя.

Но теперь у тебя нет этих друзей. Ты не знаешь, как поговорили с ними, но ты знаешь, как говорят с тобой — тебя, которого никогда в жизни не били, вытаскивают из унитаза и бьют по лицу. Вася, сука? — бум. Орлуша, блд? — бум. Ты делаешься все договороспособнее и договороспособнее.

Предмет договоренности простой. Ты должен стать мразью. Самой невероятной и самой дистиллированной мразью. Бултых лицом в унитаз и еще раз кулаком в нос — бум. Тебе дадут адвоката. Самого омерзительного в мире адвоката или ладно, второго в мире по омерзительности после того, которого дали потерпевшим. Бултых, бум. Ты, сука, будешь делать все, что он тебе скажет. Выбора у тебя нет. Сейчас тебе больно. Бум. И, если что, ты будешь умирать от этой боли и сдохнешь от нее. Бум. Бултых. Зато если ты будешь слушаться, тебе, по крайней мере, обеспечен домашний арест. А то ведь в СИЗО тоже всякое бывает. Бултых.

Одного этого разговора для тебя достаточно. Ты уже понял, что тебя больше нет. И семьи у тебя нет, и любовницы, и друзей. Но все же главное — нет тебя самого. Ты мог бы, наверное, найти способ позвонить своим друзьям — не тем, которых у тебя больше нет, а другим, о которых в своем первом и последнем интервью твоя жена говорила, что она их боится, но ты им не позвонишь, им не нужно звонить, потому что вот они — это они макают тебя в унитаз и бьют по лицу и по почкам. Бултых. Бум.

О том, почему так вышло, ты даже не будешь думать. Ты умный человек, и если тебе сказали, что, мол, не думай, ты послушаешься, потому что иначе тебя будут опять избивать — даже за мысль. Но тебе интересно, я понимаю. И я тебе расскажу, в чем дело.

Ты ведь знаешь этих людей — которые ночей не спят, переживают из-за реабилитации нацизма, пересмотра итогов войны и прочего. Ты еще смеялся над тем, какие они маразматики. Они маразматики — да, но за ними сила, и их кривое представление о реальности подкреплено самыми осязаемыми вещами вплоть до тех рук, которые тебя били. Бум. Так вот. В их картине мира ты — лицо оппозиции. Моральный авторитет той социальной группы, которая готова устроить в России цветную революцию и позвать солдат НАТО. Не смейся. Бултых. Они наказывают тебя не за того курьера, им на него плевать. Они наказывают тебя за стихи Быкова и Орлуши, за Болотную, за майдан, за не наш Крым, за секторальные санкции, за американское усыновление, за радужный флаг над американским посольством, за снесенного в Праге маршала Конева — за все. Бум. В их картине мира ты — лицо той силы, которой они противостоят. Они будут делать с тобой все, что хотели бы сделать со всеми, кто им не нравится. Они могут тебя убить, но, наверное, не убьют — в нынешнем их состоянии им достаточно, чтобы ты целовал их подошвы.

И ты будешь их целовать, потому что иначе они расправятся над твоими близкими и будут мучить тебя самого. Ты будешь делать все, что они скажут. Отрекаться от себя, отказываться от признания вины, позориться. Люди будут плевать тебе в лицо — не за того курьера, а вот за это твое поведение, — а у тебя не будет права сказать, что это не ты. Однажды ты подумаешь, что уж про Джекила и Хайда они не знают, и ты, чтобы свои поняли, скажешь в суде, что во всем виноват Хайд — но они тоже, неожиданно для тебя, поймут, и ты очень пожалеешь об этой своей литературной шутке и никогда больше не будешь так шутить.

Ты будешь мечтать о том, чтобы тебя убили в колонии, но нет — ты там сделаешься библиотекарем, и через годик выйдешь по УДО, чтобы повеситься. Слов, чтобы тебя отговорить — не существует, да никто и не попытается. У тебя не было выбора ровно с того момента, когда тебя разбудили у тебя дома.

Покойся с миром, конечно.

А мы, общество — единственное, что мы можем сделать для тебя, это не следить за твоим процессом, выключать телевизор, когда в нем говорят о тебе, забыть имена этих двух адвокатов, и понимать, что этот позор, который ты сейчас переживаешь — он и есть твое главное, назначенное тебе властью наказание в нашем неправовом государстве. Ты был очень неправ, садясь пьяным за руль, ты совершил преступление, устроив смертельное ДТП — но поверь, если бы дело было только в этом, тебя бы ждала компания Баркова и Иванова-младшего, уж в российской-то реальности такие ДТП вообще не проблема. Проблема в том, что в глазах людей, которым принадлежит Россия, ты символизируешь оппозицию, либеральную интеллигенцию, а отчасти и народ, и в твоем лице вот этим позором они наказывают не тебя, а тех, кого ненавидят. Тебе не повезло, и шансов спастись у тебя нет. Но просто знай, что совершаемое ими есть подлость. Ты, Михаил Ефремов, подлости не совершал. А они — совершают.

Неошестидесятники

Его черты могут быть узнаваемыми, но нет, ни о ком конкретном речи тут не идет, тем более что они ведь в основном и похожи друг на друга до степени смешения, и даже гендерные различия в этом возрасте значения, как мы понимаем, почти не имеют — в мужчине с годами можно обнаружить что-то бабье, в женщине — наоборот, ну и да, мы действительно неплохо знаем этих людей, буквально каждого из них.

Пятидесятых годов рождения, выходец не из номенклатурной, но и не пролетарской среды, довольно благополучный по позднесоветским временам, не эмигрировавший в семидесятые, хотя, как правило, имел такую возможность; поживший взрослым при глухом застое, сумевший не погрязнуть в советской токсичности — да, он был антисоветчик, но открытым диссидентом стать не решился, хотя на вопрос, Сахаров или Солженицын, отвечал не задумываясь; с детства был настроен принадлежать к потерянному поколению и честно принадлежал с поправкой на сословное благополучие — журналист почти аполитичной отраслевой газеты, нетворческий сотрудник творческого учреждения (условно — редактор на киностудии или администратор в театре), если мэнээс, то в каком-нибудь нестыдном и небессмысленном институте, что-то такое. Потом перестройка, и, тридцатилетним, входил во взрослую жизнь, экстерном проживая всю непрожитую юность — в тогдашних медиа, в тогдашней политике, в тогдашней общественной мысли. И хотя девяностые у него сложились довольно успешно (у кого неуспешно — тех мы и не помним, даже имен не осталось), нет поводов называть его новым русским или еще как-то ассоциировать с новой постсоветской буржуазией — нет, даже в самых капиталистических институциях (тут уже процентов 99, что те институции были медийные; единственная адекватная тем временам точка приложения для гуманитария) он был скорее представителем славного прошлого, которым по какой-то причине новые хозяева жизни дорожили, то есть да, у нас тут мир