Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

времени невыносимость стала всеобщей, было ясно, что вот-вот начнется какое-то движение, но кто мог представить себе его направление? Предперестроечный СССР тихо сползал в ад — при Андропове случилась последняя кампания против «заигрывания с Боженькой», была серия арестов по «экономическим» статьям независимых музыкантов в диапазоне от шансонье Новикова до рокера Романова из группы «Воскресение». При этом посмотрите кино того же времени — штампом уже стали долгие планы церквей в эпизодах, когда подразумевается что-то вечное и доброе, в ленфильмовских детективах пела «Алиса», а «Город золотой» Гребенщикова за три года до «Ассы» звучал в боевике «Чужие здесь не ходят» — общество стремительно десоветизировалось, а власть окончательно сдавалась собственному безумию. При Черненко всерьез обсуждали шестидневную рабочую неделю в целях увеличения бюджета на «борьбу за мир» (то есть на войну) — но весны ждала, ждала природа, и весна наступила.

Среди иконических образов перестройки — обложка «Огонька» с четырьмя поэтами, когда уже стало ясно, что наступил реванш шестидесятников. Но вообще-то даже перестроечный коротичевский «Огонек» начинался с программных интервью Виктора Астафьева и Валентина Распутина, и обложка с Распутиным была незадолго до обложки с поэтами, но опора именно на «левую» (по советской классификации) интеллигенцию была самым естественным политическим поступком, как и позднейшее ее, этой интеллигенции, предательство — большинство прорабов потом перебежит к Ельцину, но историческая их функция будет уже отыграна.

Со времен Ленина советские вожди как люди книги должны были быть мыслителями, и главным мыслителем, конечно, должно было быть первое лицо. Сталин тридцать лет выезжал на своем духовном училище, Хрущев и прочие уже ни на что не претендовали — производство текстов, письменных или устных, превратилось в бессмысленный ритуал. Горбачева не принято оценивать как философа, но хотя бы визионером его можно назвать? Первое программное выступление — прямо над гробом Черненко в день его похорон. В ритуальной фразе о борьбе за мир прорвалось вдруг невероятное — «право жить — главное право человека». Потом он доформулирует ту же мысль до «общечеловеческих ценностей»; современники у телевизоров пропускали это мимо ушей, мало ли какие теперь у них лозунги, но сейчас-то уже понятно, что отказ от классового человеконенавистничества был не только риторической фигурой, и вся горбачевская шестилетка в действительности была посвящена замене рептилоидских ценностей на человеческие. Полуживой, травмированный, деморализованный народ за шесть лет обрел непредставимую в мировых масштабах пассионарность, и, между прочим, то, что этот всплеск не привел к физическому убийству самого Горбачева (а риск хотя бы в 1991 году был ненулевой) хоть и косвенно, но свидетельствует о том, что стихией он, насколько это было возможно, все же управлял, и все бомбы замедленного действия, заложенные большевиками под бывшей империей, ему удалось обезвредить с минимальными потерями.

Первая из этих бомб — четырнадцать национальных государств вокруг обрубка России, созданные задолго до 1991 года и как будто только для того и предназначенные, чтобы не дать потомкам мирно демонтировать советскую систему. Русские стали разделенным народом еще в 1922 году, и деваться от этого в 1991-м было уже некуда — здесь Горбачева даже не упрекнешь в том, что какие-то возможности он упустил, танки в Баку и Вильнюсе тоже часть его политической биографии, и, сыграв в диктатора-централиста, он на практике убедился, что удержать рвущуюся государственную ткань невозможно. Впрочем, финальный удар по единству республик нанесли уже Ельцин с Кравчуком, и Горбачеву не пришлось стать могильщиком большой страны — вместе с нею он стал жертвой. Драма соперничества с Ельциным воспринималась тридцать лет назад как бесспорное поражение Горбачева, но, когда годы спустя в Екатеринбурге построят ельцинский мемориал, окажется, что он будет невозможен без присвоения горбачевского наследия; свободные выборы, свобода слова, выезд из страны, освобождение церкви, да даже президентская форма правления — это все Горбачев, от Ельцина остался только Путин с диктаторской конституцией. Горбачев это видит, он дожил, он застал и, сколько бы он еще ни прожил, оплеванным он уже точно не уйдет.

Михаил Ефремов

Мразь года — Михаил Ефремов.

И конечно, совсем не потому, что, будучи пьяным за рулем, убил человека. Собственно, путь к правде начинается с этого признания: само по себе пьяное вождение со смертельным исходом не есть такое преступление, которое не подлежит прощению. Когда Ефремов, протрезвев, вышел к людям и сказал, что его больше нет, все всё видели, отмазываться он не намерен — вспомните, были ли (хотя бы в публичном поле) те, кто, состроив строгое лицо, отвечали ему, что нет, никакого ему прощения, пусть кается и молится. Таких людей не было. Общество — понятно, что понятие размытое, но все же: не было никого, кто тогда от имени общества или хотя бы от своего, если бы оно было весомое, — не было никого, кто сказал бы, что прощения ему нет.

По-настоящему все началось позже. Как раз после того покаянного видеообращения. Более того, возможно, оно послужило триггером, причем не психологическим, а самым что ни на есть физическим.

Ты записал обращение, передал его публике, лег спать — у себя дома, по адресу прописки, по адресу домашнего ареста. Ты там один, жена почему-то на даче, у тебя никого нет, и, — в этом ничего стыдного, — у тебя давняя зависимость, а в эти дни тебе нельзя пить, и тебе плохо в том числе поэтому. Ты один дома, будильник поставлен на десять, а в шесть тебя будят. Ты не понимаешь, кто это, ты пытаешься рассмотреть их, но не можешь — за ворот майки или за волосы они тащат тебя в туалет и засовывают лицом в глубь унитаза. Там вода, и она попадает тебе в рот и нос, ты захлебываешься, не можешь дышать, а сильная рука бьет тебя по почкам, и ты вдыхаешь воду, тебе больно, вода уже внутри тебя, и главное — тебе 56 лет, то есть ты уже не очень молодой, но в твоей жизни это совсем новое ощущение, твой первый раз.

В жизни тебя не били вообще никогда и тем более не макали головой в унитаз. Ты с детства — самый хороший, самый талантливый, самый любимый. Твой отец — Народный артист СССР и Герой социалистического труда, высшая номенклатура в твоем советском детстве, поэтому и советского детства у тебя не было — ты с рождения был сын Ефремова, а потом, сыграв в «Когда я стану великаном» и нескольких других фильмах вплоть до «Дубровского», уже и сам стал суперзвездой, шагнув из яслей куда-то в небожители и оставаясь в этом статусе до нынешнего лета. Про таких все понятно. У них все не как у обычных людей, к их ногам валится все, у них всегда все хорошо. Но и сломать их проще, чем любого обычного человека. Просто будишь с утра и тащишь за ворот майки к унитазу. Даже не за волосы, просто за майку.

У тебя была жена. Теперь ее нет, она тебе не звонила несколько дней — ты не понимаешь, почему. Ты не можешь себе представить, что и ее вот так тащили, били и унижали. В первый день она успела проболтаться кое о чем, вернее, кое о ком, но это не повторится. Теперь она будет занята огородом и никогда не вспомнит о тебе вслух. Она умная женщина, она понимает, что, когда ей говорят, что