Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

чистогана и бесконечная презентация, но нам важно, чтобы среди наших мальчиков и девочек был и кто-нибудь взрослый, почти шестидесятник, то есть некто сорокалетний (настоящие шестидесятники тогда были пожилые и трудные в общении), но сохранивший весь обязательный для поколения его отцов ценностный набор и культурный код.

Они, эти люди — не определяющий, но важнейший символ девяностых. Те, кто в неинтеллигентное время стал нашей интеллигенцией. Тогдашний интеллигентский мейнстрим, причем их победа в конкурентной борьбе за право быть мейнстримом, кажется, не была предопределена заранее — это место могли занять люди из доперестроечного андеграунда, могли — какие-нибудь вернувшиеся эмигранты, да даже консерваторов-русофилов со счетов сбрасывать не стоит, почему нет. Но, так или иначе, самыми успешными оказались они, наши неошестидесятники из восьмидесятых, и по мере того, как Россия уходила из девяностых в путинские нулевые, тот по умолчанию отведенный интеллигенции гражданский груз на их плечах становился все тяжелее — новый (и довольно отвратительный) мейнстрим оставлял их за бортом, создаваемые властью обстоятельства гнали их в резервацию «Эха Москвы» и «Новой газеты», но нет, это не был упадок — наоборот, в годы зрелого путинизма только им и оказалось под силу стать этической и культурной альтернативой наступившему корпоративизму, и тут уже неважно, насколько тих или неприятен был их голос, в той России, которую построил Путин, такая альтернатива была на вес золота. На каждое путинское «да» именно они отвечали «нет», и чем отвратительнее становилось государство, тем убедительнее делались они. Поводов для иронии тут нет — и через столетия, доказывая, что в России нулевых и десятых не все ходили строем, потомки покажут сомневающимся их «особые мнения». Кроме шуток.

Власть, наверное, хотела бы как-то от них избавиться, загнать навсегда под лавку, выставить дураками и маргиналами — иногда это удавалось. В самой, наверное, отвратительной за все эти годы полицейско-пропагандистской провокации одним из ее объектов наряду с актуальными политиками-оппозиционерами стал знаковый неошестидесятнический литератор, то есть тогдашнему Кремлю было важно дискредитировать не только тех, кто может вывести народ на площадь, но и того, кто в ответ на очередную диктаторскую инициативу сумеет уместно процитировать Окуджаву и быть услышанным. Это было десять лет назад — в иерархии угроз, к которым власть относилась серьезно, интеллигенции девяностых было отведено значимое место.

Можно было гадать, как именно их разгромят и зачистят, но ни Кремль, ни его пропаганда, ни спецслужбы так и не смогли ничего сделать — победу над той интеллигенцией одерживает не Кремль. Многолетний бессменный и, как казалось, даже бессмертный постсоветский либерально-интеллигентный мейнстрим погибает сейчас совсем от других рук.

Наши неошестидесятники всегда хорошо знали, что противопоставить кремлевской пропаганде, ее ценностям и страхам. Они выдержали и Болотную, и Крым, и культ Победы, и путинское обнуление, но сломались на «новой этике». С той же интонацией, с которой отвечали Путину, они (а другой интонации у них, видимо, и нет) стали отвечать и на совсем не путинские вызовы. Вдруг оказалось, что поколение советских людей пятидесятых годов рождения просто не в состоянии вести споры о феминизме, о глобальном потеплении, о культурной революции на Западе, о нынешних американских волнениях — речь затрудняется, рука перестает слушаться, интеллектуальный потолок фиксируется на уровне «как отличить харассмент от ухаживания» и «я не расист, но». Былое непреходящее, пережившее и нулевые, и десятые, моральное превосходство неошестидесятников на наших глазах разбивается о непонятное и неблизкое им чужое превосходство, и прежний моральный авторитет вдруг срывается на оправдывающийся и заискивающий тон, когда ему возражает даже какая-нибудь совсем бессмысленная бывшая московская либеральная дурочка, прошедшая в Америке ускоренный курс гендерных штудий, квир-активизма и расового равенства.

Эти наши бывшие умеренные антисоветчики даже в самые глухие годы спасались чувством своей причастности ко всемирной правоте, назовем это так. Жили в Советском Союзе и потом в России, как пелось в их юности, послами не отмеченной на карте державы, всегда имея в виду, что в условиях отечественной ненормальности их нормальность — часть общемировой. Их сила, видимо, в том и была, что на советские и потом российские безобразия они смотрели глазами внешнего мира, большого Запада, и поводов усомниться в том, что у большого Запада те же ценности, что и у них, за тридцать с лишним лет не возникало никогда. А тут прямо землетрясение — большой Запад сам стучится в их дверь то комментарием в фейсбуке, то какими-нибудь дикими новостями, которым так радо российское государственное телевидение. Неосоветский западник, если он хочет остаться западником, должен теперь отождествить себя с толпой, так по-дэнээровски захватившей центр Сиэтла — и тут уже нужно или лицемерить, или ломать себя. Человек с культурным бэкграундом антисоветчика семидесятых-восьмидесятых, презиравший Анджелу Дэвис, Дина Рида, доктора Хайдера и Леонарда Пелтиера, никогда не полюбит Нэнси Пелоси и покойного Джорджа Флойда, а без этой любви неосоветский интеллигент-западник — чисто Антей, оторванный от Земли. Тут именно что остается только пропадать — не почвенником же становиться.

И он пропадает. И на смену ему приходит она, та выучившаяся на гендерно-расового специалиста тридцатилетняя дурочка. Это она теперь будет разговаривать с российским обществом с позиции морального превосходства как посол большого Запада и обладатель недоступного русским провинциалам знания. Это она, фыркая, скажет, что видит в России только беспросветную тьму даже среди тех, от кого ожидаешь «базового понимания происходящих процессов» (проверьте — закавыченную фразу наверняка можно найти в конце «Тридцатой любви Марины»; мы в России поколениями смеялись над этим языком!), это она затопчет и уже топчет даже политиков навальновского поколения, и это она построит прекрасную Россию будущего, это она придет на смену тем, кого у нас по инерции еще считают альтернативой путинским казенным ценностям.

Этот процесс не сопровождается таким же эффектным, как в новостях из Америки, революционным видеорядом, но для России он более важен, чем любой снос памятника Колумбу. Именно сейчас и именно силами, в общем, ничтожеств, освоивших всемирно побеждающие лозунги, в российском обществе, в его интеллигенции происходит перехват морального и, вероятно, даже политического лидерства. Шестидесятилетний эховский шестидесятник выпадает в маргинальность, ему на смену идет исламской степени фанатизма международный большевик, сила которого в солидарности нового Интернационала. И если путинской автократии осталось еще хотя бы несколько лет, мы еще увидим наших старых добрых либеральных интеллигентов, которые между новыми гендерно-расовыми лидерами и Путиным будут выбирать Путина. Вот персонально Виктора Шендеровича увидим, который, в ужасе от феминизма и позитивной дискриминации, будет агитировать за Путина.

Петр Павленский

Наверное, здесь стоит начать с Бенжамена Гриво. От Петра Павленского мы узнали, что во Франции есть такой политик. Судя по всему, речь идет о распространенном типе современного европейского политического ничтожества — от российских аналогов этот тип, конечно, чем-то отличается, но детали нас сейчас не интересуют. За ту неделю, которая прошла с момента выступления Павленского по поводу Гриво, о последнем не стало известно ничего, что позволило бы сожалеть о крахе его политической карьеры. Гриво даже, как пишут, не был фаворитом на выборах мэра Парижа, то есть и сказать о нем, что Павленский бессовестно украл у него победу, тоже нельзя, красть было нечего, и, строго говоря, никакого Гриво в этом сюжете нет, а если есть, то на тех же правах, что и дверь, которую Павленский поджигал в свое время в Москве — то есть, в общем, реквизит, мусор.

Самое неприемлемое с точки зрения российского наблюдателя в поступке