Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Павленского — это нарочито типичное поведение сливщика компромата, российское культурное клише, сопоставимое с матрешкой. Павленский сыграл в Хинштейна (пощадим чувства навальнистов и используем безобидное сравнение), и самой естественной российской реакцией на его поступок может быть только брезгливость — уж людей, в распоряжении которых накануне выборов очень кстати оказался документик, уважать в нашей традиции не за что. Впрочем, наша традиция при пристальном рассмотрении — лучшее алиби для Павленского. Представить себе, что французский политтехнолог в розовой рубашечке вызвонил Петра (почему именно его — отдельный абсурд; наверное, в редакции «Шарли Эбдо» было занято) и говорит — на, мол, тебе видео, а мы тебе за его публикацию миллион евро, по рукам? И равнодушный к деньгам (когда ему как модному антипутинскому диссиденту выдавали тысячи евро в виде художественных, а чаще правозащитных премий, он честно их слал приморским партизанам — однажды Гарри Каспаров по этой причине добился невыдачи ему одной из таких премий) Петр отвечает — говно вопрос, мсье, все сделаю в лучшем виде.

Современная суровая реальность, усиленная вечной паранойей акционистской и активистской среды (кого не замучили в застенке — тот агент ФСБ), располагает к тому, чтобы заменить в наших гипотезах французского политтехнолога на парижского резидента российской разведки, то есть Петра, предположим, вызванивал мсье Чепига, который говорил — помнишь, Петя, мы тебе дали уехать, вот пора отрабатывать. И Петя, будучи честным человеком, отвечал, видимо, есть, товарищ майор, все сделаю. Если такая версия кажется неубедительной, пусть вместо давнего соглашения будет шантаж — давай, сука, публикуй интимные видео (крайне опасного и нежелательного для России, смайл) Гриво, иначе твоим родным в России плохо будет. И честный семьянин Петр тяжело вздыхает — родные, да, нет ничего важнее для меня, отморозка.

Стоит, между прочим, уточнить, что пресловутые дикпики Гриво, судя по тому, что именно за них задержали подругу Павленского, он добыл собственными (ну, с подругой) силами, и никто их ему не сливал. К тому же и в самом деле нет оснований думать, что отмороженного Павленского кто-то мог купить (дело даже не в честности — за годы своей публичной славы Павленский не дал ни одного повода заподозрить его в интересе к деньгам), запугать (дело не в смелости — просто чего может бояться человек, отсидевший во Франции и в России?), или заставить (дело не в принципиальности, просто — как такого заставишь?) что-то сделать, а версия сложного заговора против ничтожнейшего Гриво кажется оскорбительной даже для французской политической культуры. Все указывает на то, что Павленский испортил жизнь Гриво исключительно в рамках художественного жеста, действуя только в собственных интересах и не играя в политику.

Французов, вероятно, в этом не убедит никто — казус Гриво за все годы поиска российского следа в выборах по всему миру кажется самым наглядным и убедительным. Гражданин России публично и эффективно вмешался в выборы — и что еще вам нужно; Le Monde напоминает, что русским Гриво был в свое время Юрий Скуратов, а в роли Павленского тогда был сам Путин — подскажем французской прессе, что если она пообщается с каким-нибудь широким кругом российских либеральных комментаторов, как из художественной, так и политической среды, экспертов, готовых под диктофон заявить, что Петр с самого начала был подментованным, будет достаточно. И чем жарче французское общественное мнение будет доказывать самому себе, что имеет дело с российским агентом, тем сильнее будет художественная составляющая акции Павленского — так над русскими стереотипами Запада новейшего времени до сих пор не издевался никто.

Очень интересно разоблачает Павленского Liberation — они нашли его фотографию с украинским нацистом Ризниченко, подразумевая, вероятно, что и сам Павленский может быть правым. Украинские патриоты в этом смысле устроены очень удобно — несоответствие пределов допустимого для Украины и для Европы не раз уже становилось поводом для самых дурацких ситуаций, см. случай футболиста Зозули. Русский писатель Владимир Лорченков считает, что с помощью украинской фотографии французы хотят обеспечить Павленскому гражданскую смерть в их стране — к правым французские интеллектуалы нетерпимы. По факту же это оказывается еще одной художественной гранью акции Павленского — сам того, вероятно, не желая, он поиздевался и над лицемерием европейских леволибералов, у которых фашистом всегда будет тот, кто нужно.

Наконец, в истории отечественного современного искусства, традиционно рассинхронизированного с западным, Павленский деконструирует и уничтожает давно заслуживающую переосмысления и покаяния ту сюжетную линию, которая исторически ассоциируется с Маратом Гельманом и Глебом Павловским, а также с Владиславом Сурковым — когда художественная среда по умолчанию могла рассчитывать на заработки и возможности в политтехнологическом бизнесе. Апокриф про поэта Кибирова, писавшего звездам эстрады антисемитские письма, чтобы мотивировать их работать на выборах — не самое отвратительное, что можно вспомнить о художниках и поэтах, манипулировавших российским общественным мнением в интересах власти. Павленский повел себя как стандартный деятель модного искусства девяностых и нулевых (спросите поэта Орлушу о выборах в Карачаево-Черкесии), и если это кажется отвратительным современному россиянину — что ж, хорошая новость, Павленскому за нее спасибо. В России нулевых и особенно десятых акционизм был главным направлением альтернативной культуры, но он отцвел, никого не осталось, и Павленский как один из лидеров тоже, казалось, сошел на нет, акция с Банком Франции производила впечатление вторичной и неудачной, но после Гриво она выглядит стартом французского периода творчества художника, и этот французский период превосходит все, что он делал в России. Двадцатые годы начинаются с Павленского — в Европе, а значит, и у нас.

Два года назад фотографии Павленского в коконе из колючей проволоки и на фоне горящих лубянских дверей висели в лондонской галерее Саатчи рядом с портретами Pussy Riot, фотографиями «Монстраций» и акций «Войны», Куликом в образе собаки и прочими символами эпохи. Своей акцией с использованием Гриво Павленский доказал, что ему среди них не место — он из ряда вон выходящий, один такой, и не родился еще тот куратор, который сумеет выставить его в музее.

Это Бэнкси пусть обличает израильскую военщину, это мировое художественное сообщество пусть отрабатывает феминистскую и экологическую повестку, вызывая всеобщее умиление. В вечности этому умилению место — где-то рядом с позднесоветскими мозаиками, которые входят сейчас в моду. Но гением всегда будет тот художник, который может заставить взвыть от возмущения одновременно французских политиков, леволиберальных интеллектуалов и собственных бывших соотечественников, ювелирно выбирая самые больные места их коллективной души. Петр Павленский гений, второго такого нет, и как здорово, что он — наш, русский. Ту биографию, о которой мечтал, но не доделал ее, Лимонов, делает, уже сделал Петр Павленский. Тот же Владимир Лорченков обещает Павленскому смерть (уже не гражданскую, а настоящую, физическую) во французской тюрьме, не понимая, видимо, что она ему не страшна. Перед нами тот случай, когда художник уже имеет право умереть, потому что бессмертие им уже завоевано.

Владимир Зеленский

(первое новогоднее обращение)

Свое первое в 2020 году политическое поражение Владимир Путин потерпел ровно через час после того, как Новый год наступил в Москве. Новогоднее обращение президента впервые за двадцать путинских лет стало сенсацией в России, и это было бы даже хорошей новостью, но сенсационный президент в этом году — чужой, и Владимир Путин этой ночью померк перед ним, как перед новою царицей порфироносная вдова.

Кто ждет выводов типа «у них президент живой человек, а у нас наоборот» или тем более «все мои знакомые обсуждали Зеленского, а на Путина всем плевать», — тому саечку за испуг. Дело совершенно