Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Четыре серых кварцитовых блока где-то, судя по фотографиям, чуть ли не в лесу; это французское местечко Люк-сюр-Булонь, известное внимательным читателям Солженицына по его Вандейской речи — не самый знаменитый его текст, далеко не «Жить не по лжи»; за поздним Солженицыным у нас никто уже особенно не следил, да и каких-то особенных открытий в той речи нет — вандейцы молодцы, революция плохо, Францию спас Термидор, у нас его не было, зато у нас были свои вандейцы — в Тамбове, в Сибири, много где, и однажды и мы им поставим памятник. Третий том солженицынской публицистики в ярославском издании 1995 года, и едва ли многие из читавших видели эти четыре кварцитовых кубика и понимают, какая на самом деле дыра этот Люк-сюр-Булонь, и какой на самом деле посыл у монумента — au recueillement, à la paix et au pardon. Никакого героизма, никакой славы, да и присутствие нобелевского писателя на открытии — самый весомый повод знать, что есть во французской глуши такой памятник, других поводов нет.

Ну а для нас еще — дата. Памятник в Вандее открывали в субботу, 25 сентября 1993 года, это был четвертый день тех московских событий, которые закончатся неделей позже танковым огнем по зданию российского парламента и военно-полицейскими зачистками города Москвы. Поздний Евтушенко — это еще печальнее, чем поздний Солженицын, не нужен никому ни тогда, ни тем более теперь, но давайте скажем осторожно, что какие-то давние, советских времен грехи ему, забытому уже поэту стоит списать за то, что его имени нет под «Письмом сорока двух», а еще — за то, что в те дни он (пусть и самонадеянно подражая Блоку, пусть и затянуто, пусть и графомански, неважно) написал исполненную не стервятнического торжества, но самого человеческого ужаса поэму, которую не стыдно перечитать и сейчас:

Что дрожишь, Москва-старушка,

как октябрьский Петроград?

Танки русские по русским

Так невесело палят…

Говорят, была ткачиха,

нынче вроде медсестра,

и асфальт целует тихо,

где, конечно, нет креста.

Вдвойне важно, что именно этот поэт не поддержал кровавое подавление русской Вандеи, потому что это ведь именно он несколькими годами раньше чуть ли не первым из советских публичных интеллектуалов вспомнил это слово, чтобы назвать им — да буквально тех же людей, которые в девяносто третьем будут гореть на Пресне:

Реакция идет «свиньей»,

как шла тевтонская угроза,

и у реакции родной

есть дух вандейского навоза.

О падении Советского союза сейчас вряд кто-то сумеет сказать что-то принципиально новое, но все же стоит оценить недооцененную абсурдность той эпохи, когда подавляющее большинство общества, причем большинство, лояльное реформистской власти, несколько лет прожило с ощущением самого лихого нонконформизма, и даже тот же Евтушенко — благополучнейший во все времена литератор, лауреат всех премий, издаваемый по всему миру, суперзвезда, да еще и народный депутат — он ведь тоже был уверен тогда, что противостоит могущественной капээсэсовской машине, отчаянно борется с тоталитарным чудовищем, рискует жизнью и свободой. Тоталитарное чудовище в облике, допустим, ошельмованного и затурканного всеми Егора Кузьмича Лигачева тихо уползало под лавку, и никто почему-то не видел в этом ничего неестественного (вот уж на кого на самом деле похож нынешний Трамп — именно сейчас, когда он растоптан полностью, его стало модно называть самым влиятельным человеком на планете — ну как же, президент США, он и кнопку может нажать, и по телевизору выступить, то есть мы, отчаянные диссиденты, не труп пинаем, а храбро противостоим сильнейшему врагу). Когда о нашей перестройке пишут, что тогда народный артист СССР Марк Захаров сжигал в эфире телепередачи «Взгляд» свой партбилет, это неправильно, неточно — на самом деле, когда Захаров сжигал партбилет, народным артистом СССР он еще не был, это звание он получит спустя несколько месяцев — может быть, как раз за сжигание партбилета, а не за спектакли, в указе подробностей не было.

И если совсем осторожно, шепотом: вы же понимаете, что люди, которые зачем-то вступали в КПСС в 1990 или тем более (если такие, конечно, вообще были) в 1991 году — они были гораздо большие нонконформисты, чем великий наш Марк Захаров или чем Евтушенко, который при этом все-таки был настоящим поэтом, потому что ведь что-то заставило тогда его, упоенного своей правотой, сравнить обреченных и затоптанных антиперестроечных сопротивленцев с обреченными и утопленными в крови французскими крестьянами. Не с нацистами, не с большевиками, а — с вандейцами. Когда стихи умнее автора, это вообще-то хороший знак.

И еще, тоже шепотом: вы ведь понимаете, что мент, поставленный толпой на колени, и мент, набутыливающий гражданина в ОВД «Дальнем» — это гарантированно два разных мента, более того, тот из «Дальнего», скорее всего, как раз в торжествующей толпе уже и стоит, потому что он ведь заведомая гнида, а гнида всегда перебежит к побеждающей стороне, просто без вариантов.

И Боже, как жаль, что если кто-нибудь вдруг расскажет нонконформисту Шварценеггеру про партбилет Марка Захарова, Шварценеггер просто не поймет, о чем речь и при чем тут он. Не нам судить, куда несет Америку, но уж пометочку-то в блокноте можно сделать: ага, нас учили, что в политической борьбе бывают левые, бывают правые, и в настоящей демократии одни сменяют других, потом те этих, ну и так до бесконечности — но вот же, закончилась та бесконечность, и о временах типажно одинаковых левых и правых можно только вспоминать, теперь перед нами борьба нормальных и черт знает кого. Быдла, реднеков, конспирологов, кьюанонщиков, фашистов, куклуксклановцев — тех, кто не заслуживает права на существование. И, в общем, нет уже вопроса, какую сторону принимать — если ты нормальный, выбор у тебя единственный и понятно какой.

Здесь уже срабатывают механизмы социального страха. Жутковато выглядят последние тексты, скажем, ироничнейшего и умнейшего когда-то Александра Александровича Гениса, но, по крайней мере, понять их нетрудно, если иметь в виду, что пишет их человек, испытывающий самый обыкновенный страх — имея перед глазами опыт уже не только общественного порицания (с ним как-то давно свыклись), но уже и самых натуральных посадок в самом жутковатом российском смысле, нетрудно испугаться — это, в конце концов, естественное свойство любого человека. Великие князья уже повязали красные банты, а это такой аксессуар, который уже не снимается. Этот январь сдвигает границы виктимного поведения, и есть подозрение, что рискует сейчас не только тот, кто, ужасаясь происходящему, говорит что-то не то, но и тот, кто ничего не говорит. Вот ты, лично ты, да-да, ты — почему молчишь, ты что, за Трампа?! Сомнения, несогласие, даже неуверенность — все стигматизировано, все проходит по категории недопустимого, а ведь это только первые дни новой жизни, чего же ждать от первых месяцев, лет?

Ссылки на советский опыт, дающий нам, современным русским, преимущество перед не знавшими тоталитаризма западными народами, давно стали общим местом и, следовательно, дурным тоном. Но ладно Россия — даже постсоветская Грузия кажется сегодня имеющей право передать привет Соединенным Штатам, потому что главный закон демократии задолго до