Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

по поводу «журналистики без посредников», он не мог не понимать, что это та ловушка, из которой уже не выбраться — прямая денежная, бытовая зависимость от людей, которым он должен нравиться, а когда вот это «должен нравиться» делается буквальным критерием выживания, человек перестает быть собой, теряет себя.

Посмертная судьба жертв громких убийств — вопрос политический, и от этого вопроса не уйти даже в некрологе. Украинцы, конечно, говорят о российском следе, а у российских официальных лиц есть давно собранный аварийный набор аргументов на случай, если российское государство станут обвинять в каком-нибудь очередном преступлении. Как этот набор работает, буквально на днях показало российское Минобороны, прокомментировавшее промежуточные итоги расследования по MH-17 в том духе, что все российские военные, которые там были названы, давно уволились из вооруженных сил и ведомство не в курсе их дальнейших судеб. Придуманное когда-то объяснение, наверное, поначалу действительно могло выглядеть убедительным, но, будучи многократно повторенным в том числе и в тех ситуациях, когда российское «их там нет» было заведомо нечестным, это объяснение про уволившихся военных уже давно превратилось в такой одиозный штамп, который по умолчанию все воспринимают строго наоборот — по бумагам уволились, но на самом деле очень даже служат, просто говорить об этом не положено. Похожие метаморфозы пережили и все другие аргументы из того аварийного набора — от «убийство невыгодно России» до «это сакральная жертва». Сейчас, когда официальные комментаторы один за другим повторяют те же аргументы уже в связи с Бабченко, это выглядит как такой щедрый подарок тем, кто всегда заранее знает, что за всеми убийствами стоит Путин. Советы такого рода бессмысленны, но все же, если российские официальные лица рассчитывают на доверие тех, кто их слышит — может быть, им пора подумать о ревизии этого аварийного набора и об изобретении какой-то новой линии защиты в таких ситуациях.

Отвратительно лицемерным выглядит и спешный посмертный прием Аркадия Бабченко в либеральную интеллигенцию (соцсети пестрят как будто под копирку написанными постами, что с ним, конечно, трудно было соглашаться, но теперь-то ясно, что это был самый цельный и самый честный человек, всегда верный своим убеждениям) — нет, он никогда не был частью этой общности, коллективного «Жан-Жака» или как это правильно назвать, он всегда проходил по категории человека со странностями, воспринимать которого всерьез лучше не надо. Характерным кажется, в общем, бессмысленный спор о том, почему его не взяли работать на радио «Свобода» — возможно, работа в Праге спасла бы ему жизнь? Люди, у которых должен быть ответ на этот вопрос, стараются быть деликатными — мол, он был писатель, а там нужны журналисты, — но эта деликатность оказывается еще беспощаднее, чем лобовая брань его врагов. Да, в его положении никаких «своих» у него не было и быть не могло, и та, в общем, постыдная работа, которая была у него в последние месяцы — сидеть на крымскотатарском телеканале и рассказывать анекдоты об ужасах жизни в России, — оказалась единственным, к чему его смогла допустить невидимая рука медиарынка. Бесчеловечность этой руки — фактор, сопоставимый с «обычной» физической опасностью и, чего уж там, неразлучно ее сопровождающий, потому что неустроенность в любом случае влечет за собой самые банальные повседневные риски, которых нет у благополучных людей. Не хватает денег на такси — ходишь по темным переулкам. Не взяли в Прагу — живешь в Киеве. Уязвимость незаметно превращается в обреченность.

Между уязвимостью и обреченностью балансирует каждый, кто по каким-то причинам выбрал себе для жизни Украину, которая после всего пережитого ею в эти четыре года обесценила человеческую жизнь до исторического минимума даже по сравнению с Россией, но реальное или мнимое сходство двух стран по-прежнему гонит российских политэмигрантов в это гиблое место — может быть, хватит, может быть, пора научиться смотреть на карту Европы так, как будто к западу от Курска и Белгорода плещется море? В этом море утонул Павел Шеремет, в этом море утонул Денис Вороненков, в этом море утонул Аркадий Бабченко, чье убийство просто по географическим причинам стоит в одном ряду именно с убийствами Шеремета и Вороненкова, а не Немцова и Политковской.

Андрей Макаревич

Прежде чем сбрасывать кого-то с корабля современности, подумайте о его значении для отечественной культуры — возможно, оно окажется весомее тех слов или действий, за которые вы хотите его наказать.

Конечно, об этом странно говорить в эпоху Харви Вайнштейна и Кевина Спейси; там, откуда к нам приходят все культмассовые моды, уже вошло в порядок вещей молниеносное уничтожение репутаций, когда никакие прежние заслуги не в состоянии перевесить внезапных новых обвинений, выдвигаемых прессой, коллегами, обществом — в общем, теми внесудебными инстанциями, которые по какой-то причине становятся теперь сильнее всего. Ближайшим аналогом Вайнштейна и Спейси в наших условиях кажется депутат Слуцкий, но нет, линейная логика здесь не работает — Слуцкого ждет какое-то разбирательство в Госдуме, но, кажется, пока не более того; по крайней мере до сих пор нет никаких оснований говорить, что против Слуцкого все — да, есть те три журналистки, есть какое-то количество их коллег, даже пикетировавших Госдуму или, как Сергей Доренко, предлагающих бойкотировать все новости с участием Слуцкого, но зато сторону обвиняемого в домогательствах товарища уже занял Вячеслав Володин, да и коллеги по Госдуме, то есть те люди, которым предстоит рассматривать персональное дело Слуцкого, ничего плохого про него не говорят, и в этом смысле до Вайнштейна ему, очевидно, еще очень далеко.

А кому не далеко — Андрею Макаревичу, и хотя в его персональном деле нет никакого секса, одна только политика (да даже не политика, а какое тут слово более уместно, духовность?), опыт внесудебного порицания, чреватый дальнейшими трудностями в карьере и бизнесе, у него уже вполне голливудский. Эта параллель может показаться натянутой, но вообще-то да, то место, которое в западных обществах занял харассмент, у нас занимает подлинный или (чаще) мнимый антипатриотизм. В режиме реального времени складывается почти общепризнанный набор недопустимых высказываний, способных закрыть все двери и обрушить все жизненные планы примерно в том же масштабе, в каком голливудская среда наказывает за приставания.

О «среде», впрочем, говорить не вполне корректно. Сообщество, к которому принадлежит Макаревич, еще не достигло той степени саморегуляции, какая есть в Голливуде, и до ситуации, когда сами российские музыканты торжественно исключили бы Макаревича из своих рядов, нам пока еще далеко. Роль общественной стихии, указывающей Макаревичу на недопустимость его слов, играет лоялистская пресса и некоторые официальные лица, в том числе Мария Захарова из МИДа. Именно их стараниями случайный фейсбучный комментарий, дословно звучащий как «мне кажется, что госпропаганда изобрела какой-то 25-й кадр, который реально превращает людей в злобных дебилов», упростился до «Макаревич назвал россиян злобными дебилами», и именно стараниями тех, кто возмущается, эта фраза превратилась в нечто чудовищное и недопустимое, как если бы Макаревич объявил России войну, и не просто объявил, а немедленно открыл огонь по Кремлю, храму Христа Спасителя и еще какому-нибудь детскому саду.

Как мишень государственной и окологосударственной критики Макаревич не уникален — пропаганда в России регулярно обрушивается на тех, кто сказал что-то не то; последним громким примером был актер Алексей Серебряков с «силой, наглостью и хамством». Но самый любимый объект атак — это именно Макаревич, впервые испытавший на себе силу лоялистского порицания