Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Еще одно общее место в эти дни — моральное удовлетворение наших душителей и гонителей, которые теперь получили самый весомый за все годы («как в Америке» звучит в миллион раз убедительнее, чем «как на Украине») пропагандистский козырь, но с этим козырем чаще связывают наше завтра, а разумнее ведь и на наше вчера посмотреть новыми глазами. Давно все заметили, что у российской власти проблема с тормозами, и что каждый предыдущий и год, и месяц, и день кажется более свободным, более разумным, более пригодным для жизни. Они много лет себя ведут так, будто завтра вообще не наступит, и никто с них не спросит вообще ни за что, и это ведь было даже загадочным — ну в самом деле, уж до такой-то степени зачем наглеть. Теперь кажется, что наступила развязка — да, завтра действительно не наступило, они все правильно поняли раньше нас и правильно не тормозили ни в обогащении, ни в подавлении, ни в обнулении, вообще ни в чем. Новая, уже всемирная политическая и моральная (вдруг оказалось, что это одно и то же) конфигурация делает путинскую Россию всемирной Вандеей с теми же, что и у оригинальной, перспективами — то есть несколько лет еще продержатся, а потом всё, без вариантов. И чем нагляднее будет это «всё», тем отчаяннее проживет Россия закатные путинские годы. Когда за горизонтом ничего хорошего, всем нужно успеть как можно больше — в том числе в самом плохом смысле. Да, это тот же страх. Когда Шварценеггер боится, он записывает лизоблюдское видео. Когда боится Генис, он пишет глупую статью. Когда боится Путин — о, мы еще много раз ужаснемся тому, что он делает, когда боится.

Есть бродячий сюжет в военной мемуаристике (и не только в нашей; это же было у Малапарте в «Капуте»), когда немцы выстраивают советских пленных и приказывают им разделиться — грамотные направо, неграмотные налево. Грамотные радуются, потому что думают, что сейчас их распределят на какие-нибудь интеллектуальные работы, но нет — немцы расстреливают их всех поголовно из пулеметов, а неграмотные да, будут работать и выживут. Забавно (ничего забавного, конечно, но вы понимаете), что такая отсылка кажется теперь уместной в разговоре о текущих политических делах, но, наблюдая споры о Трампе, ведущиеся на русском языке, трудно отделаться от ощущения, что по-настоящему обречены как раз те, кто (на что-то для себя, вероятно, рассчитывая) выстраиваются теперь в очередь желающих присягнуть новому порядку — вспомним их на следующем витке, вздохнем, улыбнемся. И, между прочим, безо всякого подвоха стоит обратить внимание на действительно честную, пусть и высказанную по техническому вопросу, позицию Навального — в отличие от многих своих соратников, надеющихся «интегрироваться в мировую элиту», он все-таки сугубо российский политик, и в наше время четко это декларировать — гораздо более честно и смело, чем принадлежать к победившему леволиберальному интернационалу. Возможно, этот его поступок еще скажется на дальнейшей судьбе верховного российского оппозиционера.

Вообще же наша традиция аутсайдерства так же, как наша традиция тоталитаризма, богаче и подробнее американской. Среди ныне живущих и среди тех, кого знали ныне живущие — сколько их было. Не вписавшихся в рынок, или ставших однажды разделенным народом, или ошельмованных за взгляды, да даже и отсидевших (в том числе, как лимоновцы, за символические захваты российских «капитолиев» задолго до американских), да даже и отвоевавших. Судьбы как бы печальные, но в сравнении с победителями — очень на самом деле философский вопрос, что печальнее. Где те победители, что с ними теперь? А аутсайдерам девяностых теперь Россия принадлежит.

Когда на стороне успеха — и ложь, и сила, и предательства, и покаяния, и доносы, быть глобальным аутсайдером — не худшая судьба. Одиозная с некоторых пор георгиевская лента, между прочим, была не только на Георгиевском кресте и на ордене Славы, но и на самой аутсайдерской боевой медали — той, которая с мечом в терновом венце. Сумевшие выжить и бежать русские реваншисты, конспирологи, вандейцы, кьюанонщики столетней давности, носившие ту медаль, застали несколько лет спустя, как победители в триумфальном своем сиянии стали пожирать друг друга — утешение не самое сильное, но никто, строго говоря, в утешении сейчас и не нуждается. В конце концов, мы не американцы — слава Богу. Впервые такое можно произнести без иронии.

МХАТ имени Горького

Эдуард Бояков и Захар Прилепин (и примкнувший к ним Сергей Пускепалис, который менее на слуху, но оказывается, тоже новоросс) во МХАТе имени Горького — это какое-то невероятно точное попадание, ну вот как если бы преемником Путина вдруг стал Рамзан Кадыров. Вроде бы фантастика, но очень логично, вроде бы совсем другой, но в каком-то смысле такой же, вроде бы по всем пунктам ужаснее, но чем черт не шутит.

Доронинский МХАТ — воплощенное проклятие советских долгостроев и культурной политики; в Москве два таких театральных дома (второй — на Таганке), и судьба обоих одинакова. Семидесятые, модный театр с лучшими GR-возможностями, позволяющими выбить фонды, найти площадку, спроектировать близкое к совершенству и по функционалу, и по внешней архитектуре новое здание, — вот он вкладывает в строящийся дом всю мечту и всю душу, но стройка идет так долго, что времена меняются, и вложивший мечту и душу главный режиссер или уезжает, как Любимов, или остается в старом здании, как Ефремов, а стены с чужой мечтой и душой достаются отколовшейся части труппы — консерваторам, ретроградам и даже реваншистам, обреченным на вечное пребывание даже не на обочине театральной жизни, а вообще вне ее. В истории русской культуры XX века мхатовское здание на Тверском бульваре проходит не по театральной, а по архитектурной категории. Еще при Сталине расчистили квартал и начали строить огромное здание музыкального театра Немировича-Данченко, потом стройку забросили, недоделанная коробка простояла тридцать лет, пока Екатерина Фурцева не решила отдать объект МХАТу, и Владимир Кубасов достроил брошенную сценическую коробку до постмодернистского шедевра, цитирующего оригинальный мхатовский занавес в туфовом фасаде, шехтелевские лестницы и двери из Камергерского (на Тверском бульваре у лестниц светящиеся перила!) и даже вешалку, с которой начинается театр — на Тверском бульваре она аллегорически вынесена в мощные консоли на фасаде.

То, что строилось как театральный храм, стало всего лишь объектом недвижимости, и главная роль здания на Тверском бульваре в культурной жизни Москвы — сторонние концерты и мероприятия вплоть до «творческих вечеров Владимира Соловьева». Кто бывал в этом огромном неуютном зале на полторы тысячи мест, тот вряд ли ходил на доронинские спектакли — скорее всего, посещал концерты, а театр, реальная дата рождения которого — 1987 год, год мхатовского раскола, стартовал в режиме нулевой терпимости со стороны театральной общественности, прессы и критики (да и были ли у Татьяны Дорониной шансы против Олега Ефремова?) и с годами окуклился до такой степени, что даже легенды о сборах труппы с обязательным целованием руки Татьяне Васильевне каждым актером по очереди не казались чем-то из ряда вон выходящим — ну да, какая-то совсем другая жизнь, другое устройство даже на человеческом уровне, другое все. Этот театр какая-нибудь совсем другая судьба могла ждать в какой-нибудь фантастической реальности, в которой Дмитрий Медведев остался на второй срок, продолжилась «модернизация», и эксперименты, за которые теперь судят Кирилла Серебренникова, остались на федеральном уровне. Но жизнь сложилась как сложилась, появился Владимир Мединский, к которому средний творческий интеллигент