Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

еще в 2014 году, когда его травили за выступления на контролируемой ВСУ прифронтовой донбасской территории. За четыре года усилиями прокремлевских медиа и активистов имидж Макаревича был серьезно скорректирован — это уже не наш Мик Джаггер, не заслуженный рок-ветеран, а скорее современный Галич, который для одних враг и махровый антисоветчик, для других — наоборот, совесть нации, но фигура в любом случае скорее политическая, у которой впереди несложный выбор — либо дотянуть до крушения режима и в день похорон российской «небесной сотни» спеть что-нибудь грустное на Красной площади, либо тихо уехать и петь свою гражданскую лирику для увеличивающейся эмигрантской аудитории. Понятно, что второй вариант несопоставимо более вероятен и реалистичен, чем первый, но третьего, кажется, уже просто нет (а ведь совсем недавно он был — всего десять лет назад Макаревич пел на инаугурации Дмитрия Медведева и отбивался от атак либеральной общественности).

Еще раз, наверное, стоит повторить, что такая аргументация будет странно звучать в эпоху Вайнштейна и Спейси, но все же: в этом есть чудовищная несправедливость, когда судьба бесспорного классика отечественной поп-музыки формально оказывается в руках мальчиков из «Ленты.ру» и девочек из НТВ. Группе «Машина времени» следующей весной — пятьдесят лет, на ее песнях реально выросло несколько поколений («Наше общее детство прошло на одних букварях»), ее вполне можно считать уникальной культурной институцией наподобие если не Большого театра, то как минимум ансамбля Александрова, и эта институция так или иначе заслуживает бережного отношения.

Не будем делать вид, что кого-то действительно оскорбляют случайные комментарии из фейсбука. Это больше похоже на обкатку каких-то медийных технологий, конструирование скандала на пустом месте, мобилизацию общественного мнения. Хорошо, вам зачем-то нужны такие эксперименты, вы, как давно можно было заметить, помешаны на информационных войнах, но что вас заставляет экспериментировать именно на этом человеке, на заслуженном ветеране — когда вы доведете его до инфаркта, как вам будет спаться, как вы вообще сможете жить? Можно спорить, делает ли телевидение своих зрителей злобными дебилами, но что бесспорно — конкретный Андрей Макаревич не заслуживает такого отношения, и вести себя с ним так, как ведут его обличители, — чистая, дистиллированная подлость.

Формально неизвестно, есть ли у этой подлости конкретный автор. Она распределена между популярными онлайн-изданиями, таблоидами, федеральными телеканалами и публичными персонами, которым зачем-то надо тоже пнуть Макаревича. Но что объединяет все эти СМИ и всех этих персон — каждого из них может остановить всего один телефонный звонок из Кремля. Сергей Кириенко, в 1999 году возглавлявший предвыборный список «Союза правых сил», должен помнить, как в ту кампанию именно «Машина времени» давала концерты в поддержку СПС и пела в его телевизионных роликах — вероятно, за деньги, но Кириенко ведь и тратил эти деньги, понимая, что именно голос Макаревича (а не, скажем, Кобзона) способен обеспечить ему голоса избирателей.

Российское общество и тем более та его часть, о которой идет речь применительно к травле Макаревича, находится сейчас не в том состоянии, когда можно рассчитывать на его благоразумие и терпимость, поэтому содержательно обсуждать высказывание Макаревича и степень его неприемлемости не имеет смысла — истина сейчас чаще рождается не в спорах, а в директивном порядке. Поэтому лучше обратиться напрямую к тому же Кириенко и к его коллегам — имейте совесть, остановите травлю Макаревича и не врите, что вы не можете это сделать.

Данила Ткаченко

Сожженные деревни фотохудожника Ткаченко — теперь кажется, что уходящему году не хватало именно такого шокирующего визуального образа, даже не просто чтобы было о чем спорить, но, что важнее в наших специфических условиях, чтобы было чему противопоставлять привычную стабильность, которая, конечно, много чем плоха и нуждается в многочисленных исправлениях, но «вот эти» — они ведь еще хуже, они деревни жгут.

Наверное, это свойство среды и сделало отечественный акционизм последних лет настоящим феноменом — массовое и прежде всего лоялистское сознание воспринимает его как часть политического процесса, а черно-белое восприятие, свойственное практически всем, кто следит за российской политикой (политикой, не искусством), с легкостью распространяет ответственность за художественный радикализм на политическую оппозицию; сторонники Навального или участники митингов на Болотной не раз слышали в свой адрес что-нибудь про курицу во влагалище или про прибитую к мостовой мошонку — нашумевшие в свое время акции «Войны» и Петра Павленского стали частью политической истории страны, очевидно, по тому же принципу, по которому в свое время частью той же истории становилась проза Солженицына или спектакли Таганки. Политическое значение художественного творчества обратно пропорционально степени политических свобод и возможностей в обществе. Если нет оппозиционных ораторов в парламенте, их место занимают писатели и поэты. Если нет парламента, вместо него будет театр. «Война», Pussy Riot и Павленский в известном смысле конкурировали с традиционными политическими оппозиционерами, и, очевидно, будучи ярче и талантливее их, явочным порядком занимали их место как для государства, которое пыталось (в общем, безуспешно) применять к ним традиционные репрессивные меры, рассчитанные на политактивистов, так и для обывателя, который часто именно их и считал оппозицией, не вдаваясь в художественные подробности.

Все это описывается уже в прошедшем времени — эпоха явно закончилась; Леонид Николаев из «Войны» умер, Олег Воротников в Чехии перешел на патриотические и лоялистские позиции, распавшиеся Pussy Riot респектабельно гастролируют по западным странам, а Петр Павленский сидит во французской тюрьме. И еще вопрос, кто больше скучает по ушедшей эпохе — либералы, которым приходилось отвечать на вопросы о курице и мошонке, или патриоты, которым нравилось эти вопросы задавать.

Данила Ткаченко — автор многих по-настоящему выдающихся работ, титулованный и известный в профессиональной среде человек, но точкой перехода в «общее» пространство стало для него интервью «Кольте» на прошлой неделе, в котором он рассказал о своем опыте сожжения брошенных деревень для проекта «Родина» и сразу же превратился для консерваторов в такого же антигероя, каким в свое время был Павленский.

Брошенная в интервью фраза «не исключаю, мне придется эмигрировать на время» звучит как часть замысла, выходящего за рамки художественного жеста, все пошаговые инструкции на эту тему давно написаны и опробованы — сначала протесты патриотической общественности, потом уголовное дело, а потом политическое убежище и всемирный успех в статусе диссидента-изгнанника. Люди, требующие наказания для художника, таким образом участвуют в его собственной игре, о которой он сам говорит вполне открыто: «Сейчас такое противостояние в обществе с религиозными фанатиками или патриотами, что мои проекты могут кого-то задеть. <…> Возможно, будет какой-то взрыв. Это и правильно».

Логика противостояния тех, кто требует крови художника, и тех, кто защищает его право «так видеть», выработана давно и не раз протестирована на реальных случаях в последние годы, но чем четче эта логика, чем теснее связаны друг с другом «за» и «против» и чем больше они взаимозависимы, тем сильнее чувство даже не подвоха, а вымученности и бессмысленности этого противостояния. Когда одну и ту же историю — не важно, с каких позиций — рассказывают в десятый раз и когда понятно, чем эта история закончится, теряется интрига, распадается сюжет, а консервативные критики и свободолюбивые защитники оказываются одинаково не правы, их эмоции заведомо фальшивы. Это тоже совсем не художественный вопрос — опыт публичных обид на высказывание и публичной защиты свободы высказывания, накопившийся в российском обществе за несколько лет, колоссален, все доведено до автоматизма, и места для реальной драмы, кажется, уже