Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Тут нет ни натяжек, ни гипотезы, это уже факт истории отечественной культуры — на протяжении всех десятых годов именно акционисты были главными ее героями. Не кинорежиссеры, не писатели, не композиторы, а вот эти то ли активисты, то ли проходимцы, которые прибивали мошонку к брусчатке, пели в Храме Христа Спасителя, поджигали двери Лубянки, переворачивали полицейские машины и да, засовывали известно куда мороженную курицу. Сочетание болезненных тем, эффектной формы исполнения и бесстрашия, не свойственного в наше время ни писателям, ни композиторам, ни режиссерам, сделало именно акционистов лицом русской культуры десятых. И даже вечный спор о «подментованности» (вот и сейчас уже идет дискуссия, смогли бы эти четверо в полицейской форме прорваться на поле без помощи спецслужб, и не слишком ли нарочито, как будто нарочно под камеру, ведет себя допрашивающий их подполковник) не что иное как оборотная сторона того коллективного страха, с которым они все экспериментировали в своих главных работах — и «Война», и Павленский, и Pussy Riot, потому что проще обнаружить заговор, чем признать, что эти люди делают что-то, чего ты сам не сделаешь никогда, потому что боишься.

Сообщение об акции на стадионе появилось в фейсбуке Pussy Riot, и это повод обратить внимание на то, что в наше время субъектами делаются не физические лица, а аккаунты — с аккаунтами проще, а с людьми вечная путаница; женщин, которых судили в 2012 году за выступление в Храме Христа спасителя, на футболе не было — они обе (третья отошла от дел) сейчас занимаются уже более консервативными театральными делами, каждая своими, обе используют бренд и обе привлекают к выступлениям под этим брендом новых людей, которых в 2012 году не было.

Это соответствует исходной концепции Pussy Riot, когда каждый, кто наденет балаклаву, может считать себя членом группы, и в этом смысле Петр Верзилов и трое его подруг вполне легитимны под именем Pussy Riot. Мы называем по имени только Верзилова не из соображений сексизма (тут вообще никаких проблем — на поле с ним выходили Ольга Курачева, Ольга Пахтусова и Ника Никульшина), а из уважения к его роли в истории отечественного акционизма, благословленного покойным Приговым, памяти которого формально и была посвящена акция на стадионе. Верзилов имел отношение к «Войне», Верзилов, будучи мужем и, так сказать, аватаром (она была в тюрьме, он за двоих оставался на свободе) Надежды Толоконниковой, спродюсировал мировой успех Pussy Riot, и эти два слова стали всемирно известным брендом во многом благодаря именно ему. За спиной выбегающего на поле Верзилова — все наследие русского акционизма десятых, и он имеет право представлять на этом поле и «Войну», и Павленского, и свою жену из 2012 года, и вообще не имеет значения, что Леонид Николаев умер, Олег Воротников в Чехии, потерявшись в Европе, стал пропутинским ультрапатриотом, распавшиеся Pussy Riot 2012 года респектабельно гастролируют по загранице, а Петр Павленский бесславно сидит во французской тюрьме. То, что это искусство оказалось сильнее и умнее связанных с ним персоналий, только придает искусству еще больший масштаб и силу.

Кто выдавал Верзилову и его подругам паспорта болельщиков, и были ли спецслужбы в курсе их планов на стадионе — пусть это будет загадка для исследователей. Нам остается вот это, бесспорное: частью футбольного чемпионата стало выступление русских акционистов. Высшие достижения эпохи сошлись в одной точке, и пусть они друг для друга невыносимы, «официальному» и «неофициальному» стоит смириться, что эпоха принадлежит им наравне, и Путину, и Верзилову, и ни один, ни другой не избавятся друг от друга, и о десятых годах так и будут вспоминать — был футбол, был Крым, и была «Богородица, Путина прогони», и Павленский на брусчатке, и Верзилов на стадионе.

Аркадий Бабченко

Пояснение от автора. Когда пришли новости из Киева о том, что Аркадий Бабченко жив, а вчерашняя история — инсценировка, редакция меня спросила, что делать с некрологом, и я вызвался написать к нему предисловие, что-то вроде — вот тут я погорячился, а тут наоборот, смягчил из уважения к покойному. Сейчас перечитал — да нет, вроде все как есть. Мы не так давно спорили о некрологах в связи со смертью Михаила Задорнова, и я, участвуя в этом споре, назвал эталонным некрологом стихотворение Бродского о Жукове, когда главным героем оказывается «алчная Лета», и общий посыл такой, что у любого покойного были взлеты и падения, ошибки и победы, и смерть моментально переводит их в разряд «чего уж теперь».

И, может быть, в этом и разгадка. «Чего уж теперь» — применительно к Аркадию Бабченко такая формула стала наиболее уместной не в этот понедельник, а гораздо раньше. Та версия его превращения, которую я описал в этом некрологе, представляется мне наиболее достоверной, более того — инсценированное убийство кажется сейчас высшей точкой того «отрицания себя», о котором я пишу, а Киев, в котором возможны такие спектакли, не делается менее гиблым местом. Поэтому нет, дорогая редакция, мне нечего добавить к написанному мною вчера некрологу об Аркадии Бабченко.

* * *

Написать одну стоящую книгу о чеченской войне — этого достаточно. «Алхан-Юрт» Аркадия Бабченко — лучшая военная проза нулевых, и хотя по многим причинам (среди которых не последняя его собственное нежелание делать карьеру именно в этом направлении) он так и не занял заслуженного места в первом ряду русских прозаиков начала века, его имя должно остаться в истории нашей литературы. Это был хороший и недооцененный писатель.

И не только писатель, конечно, но и персонаж, персонаж совсем других книг и другого времени, герой Достоевского или антинигилистских романов Лескова, местами гротескный до неправдоподобия, похожий на злую карикатуру, но отечественная реальность умеет стирать грань между карикатурой и фотографией. Только самый нечуткий или нечестный читатель, а таких в любом случае много, мог всерьез называть его русофобом, хотя и сам Бабченко с удовольствием бегал бы за такими читателями и орал бы им, что да, он русофоб, и, очевидно, сам бы в это искренне верил. Но русофобом может быть только чужак, а когда в русофобию играет тот, кто сам весь состоит из России и русского, и в ком нет ничего сверх России и русского — нет, это называется как-то иначе. Это отрицание себя, тот вид самобичевания, на которое способен только человек нашей культуры, то, чего чужой никогда не поймет, даже если он вызубрит все наши светские и духовные книги, и тут не нужно бояться, что это прозвучит как-то шовинистически — да, в лице Аркадия Бабченко мы имели дело с абсолютно русским явлением, с тем автонигилизмом, на который способны только кровные соплеменники наших литературных героев.

Это явление во много раз старше самого Бабченко, оно переживет и его, и всех остальных, и проклинать его, осуждать или даже смеяться над ним — и безнравственно, и глупо. Те высказывания Аркадия Бабченко, которым в последнее время было принято картинно ужасаться — ах, он опять сплясал на очередной свежей могиле, — были, конечно, обращены не к могилам, а к себе и только к себе, потому что человек, избравший такое отрицание себя, всегда разбирается только с собой и сам наверняка понимает, что могила, на которой он пляшет — его собственная. И его мечта об «Абрамсе», на котором он едет по Тверской, словно срисованная с «бомби, рушь» солженицынского Спиридона, и шутовство, вольное или невольное, с этим «Яндекс-кошельком», давно превратившимся в глупый анекдот — конечно, это был жуткий смех прежде всего над собой, и какой бы ни была его бравада