Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Забавное совпадение — интервью Ткаченко вышло практически одновременно с заявлением Сергея Собянина о 15 миллионах «лишних людей», живущих в сельской местности. Два радикальных взгляда на смерть деревни, чиновничий и художественный, могли бы дополнить друг друга, но и это было бы не сенсацией, а всего лишь повторением позднесоветской драмы, выстроенной буквально по такому же сценарию, когда власть, привыкшая к самым амбициозным проектам, возможным только в тоталитарных условиях, когда интересами рядовых граждан всегда можно пренебречь, на очередном витке реформирования сельского хозяйства уничтожала «неперспективные деревни», а писатели, которых тогда называли деревенщиками, оплакивали смерть крестьянской цивилизации. Конфликт государственной целесообразности с культурой продолжался почти двадцать лет до самой перестройки, радикально изменившей всю привычную общественно-литературную (она тогда была вместо политической) повестку, и еще одно совпадение — знаковым, рубежным, завершающим текстом «деревенской прозы» стала вышедшая в 1985 году повесть молодого лидера этого литературного направления Валентина Распутина, которая называлась (почему-то хочется надеяться, что Данила Ткаченко ее не читал) «Пожар», о леспромхозовском поселке, куда сселили обитателей уничтоженных деревень вперемешку с люмпенизированным пролетариатом, «архаровцами» — поселок сгорает, и его, в общем, никому не жалко, он никому не родной.

Распутина, умершего четыре года назад, и сейчас регулярно переиздают, он в школьной программе, и, может быть, очередной издатель договорится с фотохудожником Ткаченко, чтобы на обложке нового издания «Пожара» напечатать фотографии из цикла «Родина».

Национализм-2014

I

Начну очень издалека. Две случайные июньские годовщины. Первая — двадцать пять лет назад, 4 июня 1989 года. Крупнейшая железнодорожная катастрофа в истории СССР и России. Два поезда, двигавшиеся навстречу друг другу и попавшие в зону утечки газа из аварийного газопровода, страшный взрыв, 575 погибших (детей — 181), 623 покалеченных. Достоверная причина утечки газа не установлена до сих пор, есть несколько версий от скучных техногенных (включая позднесоветскую безалаберность) до стандартных конспирологических. В любом случае гибель поездов Адлер — Новосибирск и Новосибирск — Адлер той июньской ночью — большое событие общенациональной истории, один из наших «Титаников». О катастрофах такого масштаба в любой западной стране пишутся сотни книг, по бестселлеру каждый год, снимается кино, таблоиды к годовщинам разыскивают уцелевших очевидцев, ну и так далее. У нас, говорят (я сам не видел), годовщине была посвящена целая передача Малахова на «Первом канале», но из одной передачи «Титаника» не выйдет; вот навскидку — из читающих эту колонку кто, услышав словосочетание Адлер — Новосибирск, вспомнит восемьдесят девятый год? Подозреваю, что очень немногие.

Вторая дата — на десять лет позже, июнь 1999 года, 12-е число. Последние дни операции НАТО в Югославии. Неожиданно для всего мира отряд российских десантников из состава международного миротворческого контингента в Боснии входит на территорию Косово и берет под контроль аэропорт косовской столицы Приштины. Бессмысленный в военном и отчаянный в политическом отношении жест Российского государства, пережившего в те месяцы самый серьезный кризис в отношениях с Западом, — кто-то, может быть, еще помнит разворот российского премьера Примакова над Атлантикой, ежедневные митинги у посольства США в Москве и самый большой всплеск антиамериканских настроений в российском обществе. Не участвовавший в операции будущий президент России Владимир Путин год спустя получит одну из двух (вторую дадут Борису Ельцину) серебряных минобороновских медалей «Участнику марш-броска 12 июня 1999 года», и это в какой-то мере даже заслуженно — путинского президентства, скорее всего, просто не было бы, если бы не весна 1999 года и то всеобщее (пусть даже и ошибочное) чувство национального унижения, массовый запрос на государственнический реванш и на ревизию всех российских девяностых. Приштинский марш-бросок — важнейший эпизод не столько военной, сколько именно политической истории постсоветской России. И в любой стране о таком эпизоде тоже писали бы книги сотнями, снимали бы кино, отмечали бы годовщину каждый год, а у нас — кто вспомнит хотя бы дату, не сверяясь с «Википедией»?

II

Я назвал две даты из огромного множества дат. То же самое можно сказать о Беслане, «Норд-Осте», взрывах домов в Москве, обеих чеченских войнах, об октябре 1993-го, о грузинской войне 2008 года, о политических кризисах, уголовных делах, техногенных катастрофах, о чем угодно, даже о сочинской Олимпиаде. События российской истории перестали оседать в общенациональной памяти, и тут хоть пиши «единый учебник», хоть не пиши — очевидно, что речь идет о каком-то системном сбое. Конец истории случился в России, но совсем не в том смысле, который имел в виду профессор Фукуяма.

Просто так вышло, что история нам нужна для другого. В современной России история, прошлое — это единственный способ обозначить политические различия между разными группами людей. Экономика, социальная сфера, оборона, внешняя политика, местное самоуправление, культура — все это существует где-то вне политики, где-то в сфере неотчуждаемой ответственности Российского государства. А политика у нас — она вся про историю. Самая спорная политическая фигура по-прежнему Сталин, самое обсуждаемое событие — война 1941–1945 годов. У коммунистов есть свой набор дат: 7 ноября, даты жизни Ленина и т.п. Националисты оказались единственными, кому пригодился придуманный полузабытым Сурковым праздник 4 ноября. «День России» 12 июня празднует, кажется, только государственное телевидение — значит, есть и такая партия. Условная «Новая газета» отмечает годовщину выхода диссидентов на Красную площадь в 1968 году — собственно, если ты помнишь всех демонстрантов поименно, то ты прошел тест, ты настоящий олдскульный демократ, даже если в остальных вопросах ты будешь социал-дарвинистом или советского типа патерналистом, это просто не имеет значения. Партии СПС давно нет, и единственное материальное доказательство, что СПС когда-то существовал, — поставленный лидерами СПС при поддержке патриарха Алексия возле храма Христа Спасителя памятник императору Александру II как успешному реформатору и освободителю от крепостного права. Сторонников Александра II в российском обществе нет или почти нет, поэтому партия СПС и не выжила. Зато много сторонников Сталина, Ленина, даже Брежнева, есть сторонники Сахарова и Солженицына, есть троцкисты, есть сторонники Горбачева, и еще много кто есть вплоть до поклонников Бориса Савинкова или барона Унгерна (к последним легенда относит, между прочим, даже популярного министра Шойгу). Вот такой у нас в России политический спектр.

III

Я до сих пор допускаю, что это может быть иллюзией, но сейчас, в июне 2014 года, есть ощущение, что этот политический спектр сильно пошатнулся из-за Украины, и это тоже легко можно описать в околоисторических терминах: да, нам было уютно и весело делиться на сторонников Сталина и Горбачева, или Сахарова и Махно, или даже Гитлера, не важно, — все равно все эти люди уже в прошлом, времена поменялись, и троцкист с фашистом могли, вдоволь наспорившись, спокойно сесть и смотреть вместе чемпионат мира по футболу. Но с украинской границы в эту уютную реальность пришла вдруг настоящая история, та, о которой мы до сих пор читали только в книгах. Люди погибают не понарошку. Кровь настоящая, огонь настоящий, самолет в Луганске упал по-настоящему, это не кино. А мы привыкли к кино.

И надо как-то отвыкать, надо как-то учиться жить в истории, но учиться не у кого, привычки менять тяжело, и в итоге получается какой-то безумнейший дискомфорт. «За нашу и вашу свободу», — еще полгода назад это значило что-то вроде «Сахаров в Горьком», или «Лариса Богораз, Вадим Делоне и Наталья Горбаневская с детской коляской у Лобного места», или «был в Варшаве, видел