Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

относится примерно так же, как к Дорониной, и новая казенная культура рождается в политических битвах — вот как фильм «28 панфиловцев», при съемках которого пострадал даже директор Госархива РФ Сергей Мироненко, отставленный за сомнения в достоверности подвига. Мединский — профессиональный пиарщик, отчасти шоумен, и его главные творческие успехи связаны с возглавляемым им военно-историческим обществом, а если он покровительствует кому-то в искусстве, то с почти стопроцентной вероятностью это будет тоже что-нибудь такое в эстетике РВИО — чтобы деды воевали, и чтобы духовность, которая в отечественной традиции, кроме всего прочего, намертво привязана к самому консервативному реализму.

Доронинский МХАТ, предвосхитивший эпоху Мединского еще в конце восьмидесятых, при этом так и существовал вообще вне всего, и, может быть, прав Петр Фаворов, когда пишет, что Татьяна Доронина, возможно, просто хотела пересидеть на своем месте Олега Табакова. В «несоветском» МХТ власть сменилась по-советски — пожизненный руководитель и напряженная борьба за его место сразу же в дни похорон. В «советском» МХАТе, наоборот, разыграли постсоветскую схему с преемником уставшего и уходящего старого лидера; два имени в новостях не должны сбивать с толку — театром будет руководить Эдуард Бояков, а Захар Прилепин отягощен таким количеством общественных и прочих нагрузок, что вряд ли будет часто появляться во МХАТе. Впрочем, имиджево и репутационно, наверное, вдвоем (и тем более втроем, если не забывать о Пускепалисе) будет проще — по крайней мере, оппонентам придется атаковать не одну мишень, а две или три, а распределенная нагрузка всегда лучше сосредоточенной.

Строго говоря, это и есть главный стартовый капитал нового мхатовского начальства — заниженные ожидания либеральной интеллигенции, которая когда-то любила и Боякова, и Прилепина, а потом поставила на них крест в связи с переменой их общественно-политических позиций. Обоих сейчас модно не любить и считать продавшимися, и хотя компромиссность и «нового» Боякова, и «нового» Прилепина бросается в глаза по сравнению с их бескомпромиссным прошлым, кажется очевидным, что амбиции обоих выходят за пределы банального «получить театр» и тем более «получить денег» — и та постыдная чушь, которую пишет Бояков в фейсбуке, и новая должность Прилепина в путинском народном фронте, в принципе, могут восприниматься как эпизоды напряженного творческого поиска, основанного на тех же принципах, что и во времена театра «Практика» у одного и лимоновской партии у другого (а свой главный роман «Обитель» Прилепин вообще написал, уже будучи нынешним Прилепиным, донбасским и пропутинским, то есть о нем даже не скажешь, что он променял талант на лояльность).

В истории российской культурной политики они стоят рядом и оба ассоциируются с Владиславом Сурковым и как с кремлевским покровителем модного искусства в нулевые, и как с кремлевским же покровителем воюющего Донбасса в десятые, и даже, каждый по своему — как с человеком из личной биографии: Бояков в девяностые был пиарщиком в одной из менатеповских структур (а всем пиаром в холдинге занимался тогда как раз Сурков), Прилепину же Сурков вообще дальний родственник, то есть доронинский МХАТ теперь стал сурковским.

И это тоже своего рода фора. Слишком многие уже сейчас заранее знают, что, когда Бояков и Прилепин устроят в своем МХАТе что-нибудь программное, их надо будет ругать, а в таких условиях сделать что-нибудь нестыдное гораздо проще — всегда можно будет списать провал на предвзятое отношение среды, а еще логичнее — среду игнорировать, потому что в этом случае и критерии провала будут неясны, и успехом можно будет объявить что угодно. Придет Мединский, похвалит — вот и успех. А если уж сам Путин, то вообще триумф (именно эти мхатовские стены помнят, между прочим, скандальный визит Брежнева на фрондерское «Так победим» с Александром Калягиным в роли Ленина, когда пожилой генсек громко и невпопад комментировал из своей ложи происходящее на сцене; тоже ведь был своего рода триумф). Тут нет повода для шуток — вот такие условия задачи, когда публика заранее знает, что будет плохо, а власть предполагает, что будет хорошо, поэтому логично будет ориентироваться на власть, то есть экспериментировать не в расчете на «Золотую маску» (придуманную когда-то Бояковым, а потом им же проклятую), а в рамках конструирования государственного большого стиля, с которым у официальной России до сих пор некоторые проблемы. Тут сложно будет спорить о провалах и успехах. Провальны ли «прямые линии» Путина? Провален ли Лепс на Красной площади в дни всенародных торжеств? Провален ли Соловьев по телевизору? Перед Бояковым и Прилепиным стоит не творческая, а политическая задача, и нелюбовь либеральной интеллигенции с точки зрения этой задачи — очень неплохое стартовое условие.

Pussy Riot на ЧМ-2018

Параллельная вселенная, выдуманная, несуществующая — та, в которой черпают вдохновение маркетологи, играющие во «вкус, знакомый с детства» — такой небесный СССР без очередей, парткомов и карательной психиатрии, страна, где нет ничего плохого, а есть только пломбир, дискотеки в пионерлагерях и Штирлиц по телевизору. И вот в этой параллельной вселенной летом 1980 года закрывается московская Олимпиада, в небо запускают медведя, и все, конечно, плачут — и та женщина из кинохроники, и Брежнев на трибуне, и пловец Сальников, и гимнаст Дитятин, и Владимир Высоцкий, который стоит посреди стадиона с гитарой и поет: «На трибунах становится тише, тает быстрое время чудес».

И вот тут выдуманный мир начинает рушиться, потому что мы же знаем, что Высоцкий не мог петь на закрытии Олимпиады. А почему не мог? Потому что все знают, что он умер как раз в разгар московских Игр, и пока в Лужниках гимнаст Дитятин ставил свой легендарный рекорд, от Таганки до Ваганьковского кладбища шла многотысячная траурная процессия.

И тут дополнительный вопрос: а если бы Высоцкий не умер, он бы что, спел на закрытии Олимпиады? Нет, тоже не спел бы, но это надо объяснять чуть подробнее, все не настолько очевидно. Чтобы петь на закрытии Олимпиады в 1980 году, надо было быть не только живым и великим, но еще и заслуженным артистом, лауреатом премии Ленинского комсомола и вообще образцовым советским человеком — таким, как Лев Лещенко (который там как раз и пел про медведя). А Высоцкий не был ни тем, ни другим, ни третьим, он был лидером неофициальной советской культуры, и тут имеют значение оба эпитета — неофициальной, но все же советской, то есть не той, за которую сажали, высылали или убивали, и той, которая спустя тридцать лет стала такой же частью ностальгического мейнстрима, как и Алла Пугачева, комсомольские ВИА, «вкус, знакомый с детства» и прочее; у Егора Летова есть «Звездопад», вероятно, самый странный его альбом — перепетые самые зубодробительные советские официозные песни, и среди них, ничем не выбивающаяся из ряда, песня Высоцкого «Белое безмолвие» — между прочим, не пропущенная цензурой и впервые опубликованная только в перестройку, то есть, в общем, не имеющая отношения ни ко временам Высоцкого, ни к той эпохе. Но кому это сейчас интересно, кому важно, для кого имеет значение? Если сейчас снять кино про Олимпиаду-80, и поставить там петь на закрытии не Лещенко, а Высоцкого, зритель и не заметит подвоха, время стирает практически все, что кажется важным современникам.

Pussy Riot на поле во время финала ЧМ-2018 — это живой Высоцкий на Олимпиаде-80. Время сотрет нюансы, имеющие значение для нас, современников, и через сорок лет потомки, если им придет в голову смотреть эту хронику, увидят в ней, кроме собственно футбола, самое логичное сочетание — вершинное достижение путинского государства (спортивное, эстетическое, медийное, да много какое еще) и вершинное достижение русской культуры нашего времени, каким бесспорно является именно акционизм, лидерами и классиками которого были