Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

очень хулиганство, или вандализм, или оскорбление чувств верующих. Акционисты золотого века жили в сквотах, уходили, скрываясь от полиции, на нелегальное положение, воровали еду в супермаркетах, даже если им накануне российский Минкульт вручал государственную премию «Инновация». Матерная кличка покойного Леонида Николаева — она буквально об этом. Если бы ему кто-то из знакомых сказал — Леня, мол, а как насчет позиции младшего клерка в «Газпроме»? — Леня бы ответил так, что спрашивающий, убегая и потирая ударенный затылок, матерился бы — «Ну, е…утый». Но друзьям Леонида, как мы понимаем, и в голову не приходило звать великого акциониста на стыдную с его точки зрения работу. Он был вне того мира, в котором живут газпромовские клерки, сколковские профессора, государственные журналисты, и даже если в этой среде обнаруживались его друзья, стеклянная стена между ними и Николаевым оставалась непроницаемой.

Но то были предыдущие поколения акционистов. У третьей волны, видимо, все по-другому. Третья волна готова сжигать паспорт, переворачивать машины, плясать в ХХС, а в свободное от акционизма время ходить на работу в самый мирный и далекий от любого акционизма казенный музей. В отделе кадров спросят гражданский паспорт, ты скажешь — ой, а я сожгла, и кадровая бабушка покачает головой — на, мол, возьми справочку, без паспорта плохо.

Тут, наверное, наше повествование прервет Владимир Мединский, Тихон Шевкунов или даже Дмитрий Песков, они скажут — а мы ведь давно говорили, что если ты тратишь государственные деньги, будь добр быть лоялен и лично Владимиру Путину, и его версии Великой Победы, и заодно последним майским указам, а то вон что выдумал — сидит на государственной зарплате, а у самого спектакли про пидорасов. Наши Фамусовы не раз формулировали эту самую густопсовую, самую мракобесную точку зрения, которая из легального творческого процесса исключила бы сейчас и Тарковского, и Любимова, и даже раннего Никиту Михалкова — в культурной политике путинской России политическая лояльность значит гораздо больше, чем даже в брежневском СССР; государственные деньги, финансирующие спектакль или фильм, подразумевают невозможность даже самой символической фронды. В начале нынешнего года даже актеры, робко высказывавшиеся в поддержку протестов, оказывались отключены от государственных (а других-то у нас и нет) постановок, и это, конечно, какая-то запредельная дикость.

Казус Ненашевой позволяет взглянуть на эту дикость с противоположной стороны. Художник, существующий за счет путинского государства, не обязан быть активистом «Единой России», доверенным лицом Путина или адептом религии РВИО — да, конечно, и именно этот принцип защищает от всех претензий и Кирилла Серебренникова, и Сашу Бортич, и Константина Райкина. Но даже сравнение с Серебренниковым или Бортич — разве оно не унизительно для панка-нонконформиста, принадлежащего к той радикальной части художественного сообщества, для которой даже покупка хлеба в магазине — недопустимый компромисс? Ты акционист, ты панк, ты в отрицалове, и если в случае Серебренникова невозможность казенной службы основана на унтерпришибеевщине Мединского или Шевкунова, акционисту ограничение сверху и не нужно — он потому и акционист, что сам не готов заполнять формуляры в отделе кадров, он вне этого, он выше, он вообще про другое.

Здесь нужен, наверное, суровый вывод о лицемерии Катрин Ненашевой и таких, как она, но вообще-то нет, любые претензии к художнице будут выглядеть комично, потому что панк — он на то и панк, чтобы ломать устоявшиеся представления о том, что положено, а что допустимо. Наверное, даже сам Леня Е…..нутый, если бы ему позвонили из МВД и предложили поработать на Петровке, 38, с удовольствием бы согласился — это же само по себе было бы выдающимся перформансом. И принципиальная разница — она, конечно, не между второй и третьей волной русского акционизма, а между государственными искусителями сейчас и десять лет назад.

Тогда — даже Капков, устроивший радикального Серебренникова в «Гоголь-центр», и представить не мог, что в его ведомство берут Толоконникову или Павленского. Сейчас все гораздо проще. Манижа, Милохин, Бузова, Моргенштерн — собери их на групповое фотографирование, и любая Ненашева вынуждена будет встать во второй, а то и в третий ряд, потому что надо еще разобраться, кто больший акционист и панк. В сравнении с началом десятых (смешно — ведь тогда все думали, что наступил новый тридцать седьмой) гайки сейчас закручены до предела, но вот парадокс: карьерных возможностей внутри системы для любого панка сейчас несопоставимо больше, чем в далеком 2012-м. Словосочетание «креативный класс» десять лет назад было эвфемизмом политической оппозиции, теперь — нет в российской реальности другого субъекта, кроме государства, кто позволил бы себе покровительствовать креативному классу. Конкретный Политехнический, в котором директорствует (это с ней не совпали у Ненашевой какие-то «позиции») взрослая дочка генерала ФСБ, штурмовавшего в 2002 году «Норд-ост» — да, разумеется, это синекура для дочки, а не для Ненашевой, но именно дочке и выпало устроить тот финальный перформанс, который в радикальной форме обнаружит излишнюю компромиссность и всеядность нового креативного поколения. Катрин Ненашева уже нашла себе работу в благотворительном фонде, исполняющем контракты правительства Москвы — карьерных возможностей для диссидента сейчас и в самом деле больше, чем десять лет назад. Гайки закручены, но идти в дворники или сторожа повода пока нет — каким бы репрессивным ни был режим, он следит за тем, чтобы всякий панк оставался при деле.

Гузель Яхина

Гузель Яхина отрицает обвинения в плагиате, и, несмотря на всю неловкость ситуации, можно предположить, что отбить атаку ей удастся без особого труда — нападает на нее не писатель с таким же, как у нее, романом, а всего лишь историк с такими же, как у нее, документами, и тут уже слово против слова — историк свои документы сочинил в любом случае не сам, а доказать, что Яхина не ходила в тот же, что и у него, архив, историк не сможет. В итоге нет пока ничего, что обещало бы Гузели Яхиной какие-нибудь неприятности — напротив, книга, несправедливо названная плагиаторской, привлекает больше внимания и в конце концов лучше продается.

Но при этом нетрудно понять тех, кто, узнав о претензиях историка Циденкова к писательнице Яхиной, замер в ожидании большого скандала, который может пошатнуть уже вполне бесспорный статус Яхиной как крупнейшего российского прозаика. Это, наверное, нехорошее чувство, некрасивое, и люди, его испытывающие, наверняка стараются сами от него избавиться (в классификаторе чувств все просто и грубо — «зависть», «ненависть» и ничего более сложного), даже не понимая, откуда оно берется, и не формулируя его ни вслух, ни даже мысленно. Все люди приличные, все добрые, но при этом очень почему-то хочется, чтобы она споткнулась. Пусть не в этот раз, но в принципе, когда-нибудь.

И прежде чем забыть о Циденкове: у него в материалах была эвакуация детей из Самары, у Яхиной — из Казани, то есть голодающие, условно говоря, внеэтничного Поволжья именно у Яхиной приобрели многонациональную и преимущественно татарскую идентичность. Здесь даже нет повода упрекать Гузель Яхину в том, что она русских людей обижает — нет, она в своем праве; будучи русскоязычным татарским писателем, старающимся весь мир заставить плакать над красой земли своей, она вполне естественно смотрит на жестокий голод начала двадцатых годов прошлого века как на эпизод татарской истории. Так же было и с «Зулейхой», в которой страданиям подвергались ссыльные татары, и с этим фактом (как и с фактом голода) спорить невозможно — разве татар не ссылали, разве они не страдали? Скажем больше — ее труд, кроме шуток, подвижнический, потому что в российском литературном мейнстриме, в высшей лиге сегодня только она и пишет о малоизвестных и запредельно трагических страницах отечественной истории, когда