Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Забавно, но, рекламируя в своих эфирах меня как самого отпетого и продажного русофобского подонка, то есть, в общем, наделяя меня своими собственными качествами, Соловьев превращает меня в фигуру, привлекательную для его собственного начальства — с такими, как он мне рисует, исходными данными я, наверное, уже сейчас могу претендовать на карьеру как минимум Антона Красовского, а там и самого Соловьева смогу подсидеть. Если он этого боится, я не буду его разубеждать, да и чем черт не шутит — может быть, однажды в «Воскресном вечере с Олегом Кашиным» на «России-1» я расскажу, как он проплыл мимо меня по реке.

Дмитрий Муратов

Набор аргументов против «Новой газеты» и лично Дмитрия Муратова (не в связи с Нобелевской премией, а вообще) — общеизвестен, заезжен, банален:

– Печатают заказуху;

– Даже в иконических сюжетах вроде чеченских геев работают с ФСБ и не скрывают этого;

– Деньги — даже публично путинского олигарха Адоньева, непублично — вообще государственные, из «Ростеха»;

– Муратов заседает в общественных советах у всяких силовиков. Дружит с Эрнстом, и если бы с одним Эрнстом. Со всеми дружит;

– Дочка в Центробанке;

– В конце нулевых газета заигрывала с Медведевым;

– Штатными либералами в «Новой» работают бывшие кремлевские пиарщики;

– Была скандальная статья про «синих китов», после которой приняли новые законы, и по ним теперь сажают оппозиционеров;

– Когда Венедиктов оскандалился с электронным голосованием, Муратов его защищал в самой недопустимой форме.

Если суммировать — перед нами пусть и нетипичная, диковинная, но все же часть путинской пропагандистской машины, а конкретный Дмитрий Муратов — пусть и нетипичный и диковинный, но вполне полноправный член путинской медийной номенклатуры, такой же почти чиновник, как и Венедиктов, и Эрнст, и иронического допущения, которое дальше будет опровергнуто, здесь нет — именно так, элемент системы, почти чиновник. Здесь нет иронии — но нет и упрека.

Наверное, теперь нет, хотя вот это «теперь» указывает только на нашу недальновидность — свой выбор Муратов сделал сильно до того, как это стало очевидным (да и до сих пор на самом деле не стало), и это, помимо прочего, еще одно свидетельство его мудрости, нонконформизма и других качеств, которые в конечном итоге и премируются. И здесь тоже нет иронии.

Такая теорема нагляднее всего доказывается «от противного», и представим Муратова правильным, бескомпромиссным, некремлевским. Никакого Адоньева, никакого Чемезова, никакого Центробанка. Когда видит Эрнста — переходит на другую сторону.

Наверное бы, газету давили гораздо сильнее. Бумажная бы закрылась лет десять назад, сайт переехал бы на американские серверы, сама редакция сидела бы где-нибудь не в России, ну и, очевидно, это была бы не совсем та редакция, которая теперь — грубо говоря, Бабченко бы не уволился, но и Быков бы не пришел. Это важно, это реалистично, но аргумент «зато редакцию сохранили» сам по себе плохой и дискредитированный тем же «Эхом», поэтому лучше без него.

Нет ростеховских денег — значит, есть какие-то другие, «Всемирный фонд расово-гендерного равноправия и глобального потепления», и еще немножко чего-нибудь украинского, и немножко прибалтийского, и немножко демпартии. «Новая газета. Центральная Азия», «Новая газета. Беларусь». Литовский министр примет вас, когда закончит с Тихановской. Дальше вас ждут в Вашингтоне на круглом столе памяти Джорджа Флойда. За дочку не волнуйтесь — работу найдем, вот, например, хорошая позиция менеджера по вопросу туалетов для трансгендеров. А вот и работа для вашего отдела расследований — на этой флэшке терабайт по офшорам, нужно найти несколько русских фамилий.

И оговоримся: нет, в этом всем нет ничего плохого, и туалеты нужны трансгендерам, и Флойд заслуживает памяти, и флэшка с офшорами очень интересная. Тут дело не в том, хорошо это или плохо, а в том, что это — другой мир, другое пространство, другая иерархия, и если мы говорим конкретно о Нобелевской премии, в этом пространстве ее дают другим людям — Альберту Гору, Обаме, да той же Грете. У русских журналистов, встроенных в эту (даже если мы считаем ее доброй и хорошей, не чета путинской) вертикаль, шансов на Нобеля нет — для этого уровня придуманы премии попроще, типа той, что в Осло на днях получала Мария Певчих, а еще логичнее и естественнее — в конце года на карточку вместе с зарплатой, «бонус». Дают ли Нобеля радиосвободовцам, энкаошникам, сотрудникам условного Сороса? Нет, да и не за что им — у них служебные обязанности, подчинение, скука. Любая система не ценит и даже презирает («куда они денутся?») своих, но с любопытством, переходящим в уважение, смотрит на необычных чужих — и ведь этой формулой описывается не только взгляд Нобелевского комитета на Муратова, но и его отношения с Кремлем.

Муратов — третий в нашем национальном зачете, и через запятую с бериевским сотрудником по созданию смертоносного оружия и генеральным секретарем ленинско-сталинской КПСС имя ростеховского редактора смотрится максимально уместно. Его всемирная уникальность, его, если угодно, подвиг — именно в сочетании бесспорного общечеловеческого гуманизма и принадлежности к системе, и именно как редкое, нетипичное человеческое лицо системы он и ценен. Он не туземец, поддакивающий не говорящему на его языке боссу, не мелкий международный чиновник, чья судьба зависит от итогов американских выборов, а заслуженный представитель во многом антизападной, но в той же мере и самодостаточной цивилизации — той, которая запускает в космос киноактеров, пытает заключенных в тюрьме, строит мосты в Крыму и на Дальнем Востоке, слушает Моргенштерна, митингует против Путина, голосует за Путина, ест оливье на новый год, верит Валере Карпину. Много хорошего, много дерьма — но речь сейчас не об этом, а о том, что Муратов часть именно этого мира, с «Ростехом» и Центробанком, с «синими китами» и Венедиктовым, и он выгрыз себе именно в этом мире роль сторожевого пса, который следит, чтобы дерьма было меньше — миссия, может, и невыполнимая, но благородная, а местами и святая.

У Сахарова и Солженицына в современной им советской системе шансов не было — не это ли (ну, в том числе) ее и погубило? Западничество тогда было естественной и неизбежной альтернативой советской мертвечине, но и тогда, когда разделение по разные стороны занавеса было гораздо более безусловным, чем теперь, — мы помним, как взвыл Солженицын, столкнувшись с тамошним двоемыслием и косностью. А уж теперь-то, когда западный мейнстрим невероятно усложнился в сравнении с семидесятыми и остается крайне спорным даже для многих из тех, кто недоволен путинскими порядками, ценностный выбор Муратова кажется правильным, и вот это все — «Ростех», ФСБ, дочка в Центробанке, — стоит расценивать не как компромат, а как более приемлемую для честного человека (по крайней мере, человека той же культуры и того же поколения, что и Муратов) альтернативу «мировой жабе». Чем больше в тебе «Ростеха», тем меньше в тебе мировой жабы — вопрос сейчас стоит именно так.

И за правильный ответ на него дают Нобелевскую премию.

Дмитрий Быков

Приморский город пустеет к осени –

Пляж обезлюдел, базар остыл, –

И чайки машут над ним раскосыми

Крыльями цвета грязных ветрил.

В конце сезона, как день, короткого,

Над бездной, все еще голубой,

Он прекращает жить для курортника

И остается с самим собой.

Ялта девяностых — в упадке, полуживая, ничья, давно не чеховская и даже не из фильма «Асса». Какими глазами смотрит на нее русский поэт?

У Виктора Пеленягрэ, его друга и товарища по московскому поэтическому андеграунду рубежа десятилетий,