Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Попа? В судьбе Навального джармушевской конторой оказался тот самолет Берлин-Москва, в котором он прожил последние свободные часы, и хотя в споре о том, стоило ли возвращаться, Навальный не участвует (для него-то это бесспорно), сама Россия как территория заведомой смерти — черт его знает, был ли в нашей литературе этот образ сформулирован настолько прямо и четко, что он может теперь конкурировать с (немножко, с учетом скопившейся за этот век практики, зловещим) ахматовским нарративом про «была с моим народом» и «мне голос был», то есть с народом быть никто не запрещает, но должно же к этому быть важное примечание — будь, только убьют.

Когда автор, замерзая на Ямале, хочет поймать слона, распороть ему брюхо и залезть внутрь, чтобы погреться, ты теряешься, не понимая — это неуклюжая метафора по мотивам фильма «Выживший» или уже финальный поток сознания обреченного, но как понять точно, не повторив? И вот эта безжалостно конкретная цена — повтори и узнаешь, — она ведь на самом деле не подразумевает такого же четкого ответа, мол, нет, не повторю, хочу жить долго и умереть в своей постели. Если твой выбор в том, чтобы становиться героем — повторяй, вот тебе пошаговый алгоритм, по мере чтения которого теряют смысл вообще все поводы для споров, в которых так или иначе фигурирует слово «Навальный». Человек встречает свой третий новый год за решеткой, думает о внуках, которых не увидит, о людях, на чьи похороны не придет; Путин мелькает фоном (и это тоже могло быть постом Навального в инстаграме — забор вокруг своей колонии он сравнивает с забором вокруг резиденции Путина и приходит к выводу, что большой разницы нет), но и Путин, в общем, значения не имеет. Зловещий, отвратительный, но все же всего лишь правитель, в сравнении с героем элементарно неинтересный, банальный.

Сравнивать, как это было часто в феврале и позже, Навального с Христом — перебор, конечно, но среди больших национальных героев масштаба Пушкина или Высоцкого он свое место уже занял. Вот здесь, наверное, его стоит как-то отделить от соратников, здесь они уже не одно, потому что он один — в этой книге, в тюрьме, в жизни, и в той любви, которая жива не в крикливых соцсетях, а в людях, потерявших Леху, который именно в их, не активистской, не медийной, не политэмигрантской, а обычной русской жизни был тем фактором, тем горизонтом, с которым можно было соотносить неприятную реальность, подавляя ее надеждой, убитой вместе с ним. Любовь к человеку в тюрьме — любовь заочницы, как в том шукшинском фильме, и концовка та же, когда нож (приветом из того мира, откуда хотелось бы вырваться, но никак) появляется в кадре именно на пике надежды, когда кажется, что все будет хорошо. Хорошо не будет, а он знал, и прямо написал об этом.

Среди скандалов последних дней был и такой — в ответ на упреки Каца, что они торгуют именем Навального, навальнисты раскопали на сайте самого Каца, в интернет-магазине картину «Навальный это Россия» с портретом Навального на фоне флага. На самом деле там продаются обложки всех кацевских роликов, в том числе и эта с Навальным, ничего такого, но если защищать Каца, можно сказать, что национальный герой тем и отличается от корпоративного, что на него нет и не может быть копирайта, и он принадлежит всем, даже его критикам, но этот спор тоже, в общем, вчерашний, а сейчас лучше раскавычить название картины и сказать, что да, Навальный это Россия, не только будущего, но и настоящего — видели же мы, что было на Борисовском кладбище, и это тоже эпизод всероссийской общей, а не какой-то партийной биографии, а насколько тяжелый труд любить Россию — этому всех научило, по крайней мере, наше военное (на самом деле не только оно) время, и готов ли ты к этой любви, способен ли на нее, посильна ли цена — вопросы запоздалые, конечно, но если ты не задавал их себе до сих пор, мемуары Навального в помощь. «Here you need an elephant».

Монеточка, «Раскраски для взрослых»

Альбом Монеточки «Раскраски для взрослых» — точка, в которой сошлись «Медуза», «Вечерний Ургант» и еще какие-то неуловимые силовые линии отечественного культурного поля; когда статусный филолог вдруг начинает выяснять, что имела в виду Монеточка в песне «Каждый раз», это тоже стоит считать аргументом в пользу того, что перед нами что-то большее, чем просто очередной поп-альбом. Именно выход за нишевые пределы отличает Монеточку от тех, с кем ее сейчас ставят в один ряд — ни Гречка, ни «Комсомольск» пока ничего такого не произвели. Поп-альбомы принято рецензировать, и это в какой-то степени ловушка — у Монеточки ищут музыкальные цитаты из Цоя или Кенни Джи, ищут поэтические цитаты из Цветаевой или Андрея Белого, но ответа на вопросы о феномене это не дает, на то он и феномен.

Феномен — это прежде всего время. Разговор о титанах постсоветской русской культуры невозможен без учета сопутствовавшего им исторического контекста, да и превращение в титанов вообще происходит именно в тот момент, когда писать и говорить об альбоме, книге или фильме приходит в голову не только профильным критикам — так было с «Братом-2», так было с «Generation П» и, очевидно, именно так происходит сейчас с «Раскрасками».

Стык весны и лета в этом году — отличный момент для рождения феномена, потому что (так совпало) прямо сейчас можно увидеть, что ждет того, кто прорвется. Бесспорные феномены предыдущих поколений переупаковываются с учетом эстетических потребностей нашего времени — Виктор Цой и Майк Науменко только что превратились в модных киногероев, Земфира в очередной раз отыграла на вечеринке Петербургского экономического форума, и раз уж Монеточку сравнивают с великими предшественниками, пусть она видит, что ждет ее через двадцать или сорок лет, если победу в борьбе за право стать символом конца десятых одержит ее альбом (а сейчас кажется, что шансы очень неплохие — из серьезных конкурентов только Шнуров, который несмотря на все успехи последних лет все равно слишком связан с нулевыми). Успех и слава в России лишены линейной логики, и настоящие риски только и начинаются после того, как феномен станет феноменом, а не очередной группой «Грибы».

Сравнение с ранней Земфирой — почти неприличный штамп, но штампов не стоит бояться; Земфира действительно уже почти двадцать лет остается эталоном артиста, сумевшего выйти за пределы отведенной ему роли в шоу-бизнесе и повлиять на облик эпохи вообще. Пожалуй, вторым за эти двадцать лет артистом, подпадающим под такое описание, можно назвать, как бы это кощунственно ни звучало, Стаса Михайлова, и то, что в песне «Русский ковчег» его упоминает Монеточка, тоже имеет значение — если бы Михайлов был просто певцом, Монеточке вряд ли пришло бы в голову петь о нем, рифмуя с иконостасом. Но он лицо своей эпохи. Как Земфира в 1999 году зафиксировала запрос на новую культуру, заведомо более вестернизированную и совсем не советскую в отличие от того, что было в девяностые, так и Михайлов, впервые собравший Кремль спустя десять лет после того, как Земфира собрала «Олимпийский», стал живым символом консервативного реванша с крестом на груди и духовностью в надрыве. Земфира 1999 года стала первым бесспорным голосом поколения, сформировавшегося после СССР и именно к концу первого постсоветского десятилетия обнаружившего потребность в своей культуре (Пелевин и Балабанов — конечно, то же самое). Стас Михайлов десять лет спустя пришел вместе с огосударствлением всех