Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

служили, отлично приняты в лучших обществах, везде встречая нежные улыбки женщин, – не знаю, чего им недоставало. Судьба, к ним столь щедрая, спасла их даже от скуки, которую рождает пресыщение: они всем вполне наслаждались. Им бы стоило только не искушать фортуну напрасными затеями, а с благодарностью принимать её дары. Старший брат, Алексей, так и делал. А второму, Михаилу, исполненному доброты и благородства, ими дышащему, казалось мало собственного благополучия: он беспрестанно мечтал о счастии сограждан и задумал устроить его, не распознав, на чем преимущественно оно может быть основано. (…) Он, как ладья, тяжёлым грузом дум обременённая, отважно пустился в море предприятий и расшибся о первый же подводный камень».

Век XIX. Февраль 1855 года. Николай I дарит А. Ф. Орлову свою чернильницу

В его словах можно заметить некоторое противоречие. Сначала писатель говорит об обоих: «им бы стоило только не искушать фортуну», потом – вдруг – почему-то забывает про множественное число, обозначавшее как бы единство братьев, и отделяет Алексея от Михаила. Неужели благонамеренный Вигель всё же чувствовал, что Алексею Фёдоровичу, красавцу в пышном мундире, щедрая Фортуна адресовала, кроме «даров», ещё и кривую ухмылку вместо радушной улыбки?

Михаил умер в 1842-м от горячки. Алексей – в 1862-м. Похоже, что обоим пришлось пережить муки совести, ощущение раздвоенности. Только Алексею пришлось испытывать эти чувства дольше – целых 37 лет. Кажется, он всерьёз думал о том, что, носясь 14 декабря с палашом наголо по Петербургу, совершил «Каинов грех». Грех, не подлежащий прощению для человека, сотворённого по образу и подобию Божиему, а естественный разве что для животного мира, к которому библейская мораль неприменима.

Мы-то знаем, что грех этот Алексея миновал. Но, с другой стороны, миновал случайно. Алексей вовсе не был уверен, что Михаила нет в столице и к бунту он непричастен. А доведись им встретиться в тот момент – как поступил бы бравый конногвардейский генерал?

И знание того, что он пытался впоследствии любимого брата спасти, даже ценой некоторого самоотречения, могло не вполне утешать Алексея. «Презирать (…) суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно», – будто бы предрекал ему А. С. Пушкин в письме своему другу П. А. Вяземскому за несколько недель до 14 декабря 1825 года.

…Довелось встретить такую формулировку, касающуюся последних месяцев жизни Алексея Фёдоровича и его болезни: «У князя А. Ф. Орлова обнаружились припадки мозговой болезни, которая не позволила ему принимать прежнего участия в делах». Сказано более чем деликатно. Граф В. С. Соллогуб был ещё деликатнее: «В старости ум его ослабел».

Мы уже знаем, что с Орловыми и прежде случалось «повреждение в уме»: так было с бабушкой князя и с его дядей Григорием. Есть, однако, свидетельства, что к князю наследственная склонность будто бы обернулась диковинной и наиболее унизительной своей стороной: у него развивалась «мания скотообразия»: он воображал себя животным и пытался вести себя соответственно, требуя от слуг еду подавать себе не в тарелках, а в серебряных лоханях-полоскательницах, похожих на корыта.

Об этом знал, например, Н. А. Некрасов, который был с князем знаком – тот вызывал его для «воспитательной» беседы, выступая в роли шефа жандармов («Мне граф Орлов мораль читал…», – писал поэт в стихотворной «современной повести» «Суд»). Услышав о «мозговой болезни» Орлова, Некрасов прокомментировал событие жёстко, но и не без доли сочувствия: «Подкосила их “ликантропия”».

«Ликантропия» или «оборотничество», то есть превращение человека в зверя и обратно, – явление по большей части мифологическое и мистическое, но имевшее и некоторую связь с действительностью. В средневековой Европе, измученной войнами (и на Руси в период Смуты), злаки часто повреждались спорыньёй, и хлеб из такого зерна вызывал наркотическое отравление. Действие алкалоида спорыньи сказывалось не только на поведении людей, но даже на их внешнем виде: происходило, например, чрезмерное оволосение лиц, превращавшихся в подобие звериных морд.

Оттого Некрасов и сказал – «подкосила»: некая не управляемая самим человеком сила изменила поведение жертв моральной «ликантропии».

Однако Алексея Фёдоровича, судя по всему, «подкосило» изнутри: он был как бы отравлен чувством своей вины. Говорим об этом вовсе не для того, чтобы найти в одном из наших героев некую «червоточинку». Положим, это всегда «модно» – в том же письме Вяземскому Пушкин подметил: «Толпа (…) в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости, она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал, и мерзок – не так, как вы – иначе…» Нет, не для этого мы вспомнили о странном недуге вельможи из рода Орловых. Просто здесь напрашивается сопоставление его поколения – с предыдущим.

За исключением Григория Григорьевича, на котором сказался в конце жизни секретный генетический изъян семейства, все остальные братья, с какими бы трудностями они ни сталкивались в карьерах, какие бы семейные неурядицы ни переживали, в душевном здоровье ничуть не повреждались. Это были люди более цельные – в отличие от поколения XIX века. На ум сразу приходит характеристика «атамана Алехана», который не только не видел перед собою препятствий, но и искренне недоумевал, почему другие могут их перед собою видеть и их опасаться. Старшие Орловы оттого и были способны на великие дела, что не знали мучительных сомнений в себе, в своей правоте, и не терзались ими.

Возможно, влияло на них и то, что они, как нам представляется, всегда были, что называется, на своём месте, будь это место при дворце, или в авантюрных похождениях, или в Академии наук. Царедворство, служение только ради формального служения – это был путь, не свойственный потомкам стрелецкого старшины Орла. Даже Григорий Григорьевич, ближе всех стоявший к трону, был чужд какого-либо пресмыкательства. Останься Алексей Фёдорович лихим рубакой, каким показал себя в Наполеоновских войнах и каким, видимо, был в душе, – может быть, жизнь его кончилась бы благообразнее.

Глава XXX. В которой из гнезда Орловых вылетает «орлица», чтобы «жечь сердца»

Студёным январским днём 1832 года в ворота Свято-Юрьева монастыря, основанного на окраине Новгорода одним из первых на Руси, завернула целая санная процессия. На передних санях – заиндевелая икона святителя Алексия. Возницы откинули рогожи, явив печальный груз других саней. Монахи, встречавшие поезд, принялись истово креститься, увидев три гроба.

Под папертью Георгиевского собора уже почти готово место для гостей с того света, оставалось лишь выровнять стенки склепа, начавшего было осыпаться. Заступы тяжело врезались в подмороженную землю, лишь в глубине ещё хранящую тепло уже подзабытых лета и осени. Железо поскрипывало о корни трав, вьющиеся в