Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

Ты взорами орлица,

Достойная отца;

Душою голубица,

Достойная венца.

Приятности дивятся

Уму и красотам,

И в плясках все стремятся

Лишь по твоим следам.

Явишься ль в Петрополе, —

Победы поженёшь:

Как флот отец твой в море,

Так ты сердца пожжёшь.

Гаврила Романыч был, конечно, известный льстец, но «приятность», видимо, всё же имела место.

Гораздо более явственны были другие женские добродетели Анны. По словам кабинет-секретаря Екатерины II Адриана Грибовского, когда девочку при вручении ей шифра (золотого царицына вензеля, усыпанного бриллиантами, который фрейлины носили как знак отличия) представили императрице, «государыня приласкала её рукой за подбородок, похвалила и в щёчку поцеловала. Когда они вышли, то государыня сказала бывшим тут: «Эта девушка много доброго обещает».

Обещание «многого доброго» обязательно сбудется, вы увидите.

С одиннадцати лет Анна-«Нинушка» – уже хозяйка здания Демидовского дворца в Нескучном саду, купленного у Демидовых сначала женой генерал-прокурора А. А. Вяземского, а затем в 1793 году Фёдором Орловым, и перестроенного в дворец. Через три года Фёдор Григорьевич скончался и дворец по его завещанию перешёл к его племяннице Анне.

Алексей Григорьевич, ставший фактическим владельцем дворца, по бумагам принадлежащего теперь его дочери, устраивает здесь для наследницы маскарады, фейерверки.

Дворец – поистине Нескучный. Здесь ключом бьёт жизнь, какая пристала семейному дому, в котором дочь подрастает и близится к выданью. Будущий московский губернатор Федор Ростопчин писал: «У Орлова полон дом претендентов на дочь (…) Иван Петрович Салтыков (…) старается, напиваясь с графом Орловым, успеть в женитьбе сына». После того, как в 1803-м Алексей Григорьевич впервые вывел дочь в свет, женихов хватает (Ростопчин перечисляет – князья Куракин и Зубов, Голицыны, И. И. Барятинский…). Выбор «звезды» орловских балов падает на генерала от инфантерии графа Николая Каменского 2-го, столь отличившегося в Швейцарском походе Суворова – на перевале Сен-Готард, Чёртовом мосту, при Альтдорфе – что Суворов писал его отцу, фельдмаршалу Каменскому: «Юный сын ваш – старый генерал». Каменский и сейчас на слуху, после кампаний 1805–1807 годов Барклай де Толли называет молодого человека «искуснейшим генералом». Свадьба, возможно, и была близка, но…

Смерть отца в 1807 году потрясла Анну Алексеевну.

Естественно, старость несколько подсушила графа. А всё же великан, весивший прежде около десяти пудов, оставался телом крупен, силён и отчаянно сопротивлялся смерти – оттого-то почему бы не поверить преданию, что из окон орловского дворца нёсся звериный рёв умирающего, который едва заглушали звуки выставленного у фасада оркестра.

После мучительной смерти отца Анна Алексеевна и сама долго (говорят, что четырнадцать часов) лежала без памяти. А очнулась – уже не беззаботной дочерью могучего отца, но 22-летней самостоятельной распорядительницей обширного имущества и… своей судьбы. В ней, в её душе словно бы произошёл собственный «переворот 1762 года».

Современник отмечал: «…Дочь графа, очаровательное создание, скорбит невыразимо, но она не выставляет горя напоказ, как здесь принято. У неё хватило мужества каждый день сидеть у гроба отца, а все остальные родственники пришли только попрощаться».

Дядя её, Владимир Григорьевич, последний из братьев, уже на девятый день по смерти Алексея настоятельно зовёт племянницу в своё имение Отрада, предлагает оформить опекунство: беспокоится, что молодая девушка осталась без мужского плеча и оказалась старшей в большом хозяйстве. Тем более что Алексей просил младшего брата присмотреть за дочерью… Анна парирует: не могу «оставить всё то, что окружало дражайшего родителя моего; не ища истребить его из мыслей, дорожу всем, что ежечасно напоминает».

«…Мне кажется, состояние твоё, девицы, подобно белому платью, на котором не только пятнушко, но и малый порох виден, – пишет Владимир Григорьевич. – Два раза разговаривал я об оном с тобою, обнаруживал множество неудобств оставаться тебе в родительском доме. Ты посейчас не внемлешь сему гласу, не слышал от тебя ни одной дельной причины, но единое желание исполнить волю свою.

Ты сама мне сказала и не однова, что родитель препоручил тебя мне и приказал советоваться со мною (…). Родитель твой управлял твоим поведением; скажу в похвалу тебе: ты дщерь редкая; но кто ж теперь может заменить его хотя некоторым образом? Чтобы тебе советы совсем не нужны были, сего я никак вообразить не могу. Неопытность твоя и лета твои, какие бы ты дарования ни имела, должны затруднять тебя во многом, а наипаче в познании людей и выборе тех, которые достойны твоей беседы и доверенности…»

«Любезнейший и почтеннейший дядюшка! – отвечает племянница. – Ваше, хотя милостивое письмо, произвело во мне прискорбные чувства и унизило то мнение, которое, по одобрению покойного дражайшего родителя моего, я привыкла иметь об себе и о своём поведении (…).

Я чувствую всю скромность, которая должна быть в моем поведении, но, слава Богу, сие меня не отягощает по правилам, внушённым мне, и по летам моим, где должен уже полный рассудок действовать; в поведении осмелюсь, милой дядюшка, до сих пор и на вас сослаться.

(…) Мне весьма лестно ваше милостивое выражение, что я поведением своим заслужила одобрение; смею уверить, что есть ли на меня клеветы не будет, то я это имя вперёд заслужу (…).

Покойный дражайший родитель мой, управляя мною, научил меня повиноваться правилам, достойным его, и для того надеюсь, что купно с вашими советами, милой дядюшка, вы всегда моим поведением довольны будете».

Перед нами – письмо настоящей, полноценной представительницы рода Орловых. Она уверена в том, что вполне сможет отвечать за саму себя. Летописец дворянского рода Шереметевых отметит: Владимир Григорьевич, «оставшийся “во отца место”, был человек рассудительный, хозяйственный, но склада довольно чуждого «Алехану». Анна не могла вполне ужиться с дядей». Однако управляющим всей собственностью она всё же назначила своего брата Александра, а практичного дядю попросила, так сказать, взять над ним шефство.

Самоуверенность и твёрдость Анны отнюдь не рассорили её с дядей. Он тоже был Орлов – и не мог не понять племянницу. Они продолжали общаться, ездили друг к другу в гости, пока Владимир Григорьевич был жив (а уйдёт он из жизни нескоро – только спустя 20 лет).

Самостоятельность и твёрдость Анне довелось продемонстрировать уже вскоре. Если её отец в последний раз послужил Отечеству во время зарубежных походов русской армии, в которых народное ополчение участия не приняло, то дочери досталось испытание нашествием Наполеона. Как ранее отец, Анна Алексеевна пожертвовала на формирование ополчения 4300 ружей, 4000 пик, 300 штыков, 500 тесаков, 4000 касок, 40 пудов свинцу, 20 пудов пороху и 160 тысяч кремней, 100 тысяч рублей билетами