Маленькие зарисовки из жизни больших кошек - Ракшас

Он помолчал, и потёр загривок — жест, который Дреннек видел у Горрака десятки раз. Корраги часто потирали загривок, когда пытались объяснить что-то, что для них было очевидным, а для остальных — нет.

— Понимаешь, у нас всё... ближе к поверхности. Ярость, радость, голод, желание. Нарелы — вы всё фильтруете через вот это, — он постучал себя по виску. — Мы — через вот это. — Он ударил себя кулаком в грудь. Звук был такой, будто по барабану ударили.

— И ты идёшь в бар... драться?

— С теми, кто тоже хочет драться. — Горрак кивнул. — Это важно. Никто никого не заставляет. Хочешь сидеть в углу и пить — сиди. Хочешь на ринг — иди на ринг. Там есть правила. Нет оружия. Нет ударов в глаза и горло. Когда один сдаётся — другой останавливается.

— А если не остановится?

— Тогда остановят. — Горрак пожал плечами. Движение было впечатляющим: его плечи были шире Дреннека раза в полтора. — Вышибалы там — корраги из коррагов. Двухсоткилограммовые. Если кто-то нарушает правила — его выносят. И больше не пускают. Это shteng, Дрен. Закон. В qorr-grong правила — как стены: можешь не любить, но не пройдёшь сквозь.

Дреннек обдумывал услышанное. Его хвост всё ещё нервно подёргивался, но уже медленнее — нервозность уступала место сомнению, кончик хвоста опустился ниже.

— Допустим. А третье?

Горрак усмехнулся. Одно ухо дёрнулось назад — редкий для коррагов жест смущения. Дреннек удивился: за девять лет он мог пересчитать по пальцам моменты, когда Горрак выглядел смущённым.

— Khlensh.

— Спаривание?!

— Тише. — Горрак оглянулся на соседние столики. Таверна, где они сидели, была обычным grong-os — смешанным баром для всех родов. Здесь хватало и нарелов, и цирреков, и даже пара коррагов сидели в дальнем углу, молча уничтожая огромный поднос с мясом. — Да. Спаривание. Но опять же — не так, как ты думаешь.

— А как?

Горрак помолчал, собираясь с мыслями. Для коррага он был необычно рефлексивен — что Дреннек ценил в нём с первого дня знакомства. Горрак не был тупым громилой. Он был умным громилой, что гораздо опаснее и гораздо интереснее.

— После хорошей драки... — он потёр загривок снова, — ...тело горит. Кровь бурлит. Всё внутри кричит: живой! сильный! хочу! Это... kharn-khrash. Горячая кровь. Ты не выбираешь её — она выбирает тебя. И если рядом есть кто-то, кто чувствует то же самое...

— Вы просто... прямо там?

— Есть комнаты. — Горрак кивнул. — На втором этаже. Не на полу же. Ну... в большинстве случаев.

Дреннек издал странный звук — что-то среднее между смехом и всхлипом.

— Горрак. Ты понимаешь, как это звучит для меня?

— Понимаю. — Горрак кивнул. — Для тебя это дико. Для меня — естественно. Это и есть разница между нами. Не хуже, не лучше, просто иначе.

Он наклонился вперёд, и тень его массивных плеч легла на половину стола.

— Вот смотри. Вы, нарелы, вы всё держите внутри. Думаете, анализируете, планируете. Строите в голове модели ситуации, просчитываете варианты, а потом действуете. Это хорошо. Это делает вас отличными администраторами, судьями, стратегами. Но иногда... иногда вы так долго держите всё внутри, что забываете, что вы — хищники. Что у вас тоже есть когти, клыки и инстинкты. Что ваши предки тоже когда-то бросались на добычу без плана.

— И что?

— И ничего. — Горрак пожал плечами. — Просто мы — разные. Мы, корраги, не умеем держать внутри. Нам нужен выход. Драка — выход. Khlensh — выход. Громкий смех, рык, прыжок в холодную воду — выход. Без этого мы... портимся. Как мясо без соли.

Дреннек невольно усмехнулся. Корраги, которых он знал по работе, действительно становились невыносимыми, если слишком долго сидели без физической разрядки. Раздражительными, резкими, с постоянным фоном низкого рычания в голосе. Коллеги-нарелы называли это «qorr-drenk» — корраговская усталость — и старались не попадаться на пути.

— Qorr-grong — это... предохранительный клапан?

— Можно и так сказать. — Горрак улыбнулся. — Если бы таких мест не было, мы бы дрались на улицах. В домах. На работе. Qorr-grong даёт нам место, где можно быть собой. Полностью. Без масок, без правил вежливости, без «подожди, подумай, успокойся». Понимаешь? Вам, нарелам, хватает комнаты для груминга, где вы часами вылизываете друг друга и обсуждаете проблемы. Нам нужно что-то... громче.

— И кровавее, — добавил Дреннек.

— И кровавее, — согласился Горрак без тени раскаяния. — Но в рамках. Всегда в рамках.

Дреннек молчал. За окном таверны сгущались сумерки, небо окрашивалось в тёмно-синий и фиолетовый. Время, когда корраги оживали. Он замечал это каждый вечер в общежитии Академии: нарелы после заката замедлялись, готовились ко сну, а корраги — наоборот, словно включались. Зрачки расширялись, движения становились плавнее, голоса — ниже. Ночные хищники, напоминал себе Дреннек. Мы все — ночные хищники, но корраги особенно.

— Там будут корры? — спросил он наконец.

— Конечно. И корры, и корраги. И несколько корр-цирреков — они вообще самые бешеные. — Горрак ухмыльнулся. — У корр-цирреков вся корраговская ярость в циррековском теле, как маленький котёл на большом огне. Взрывается быстрее и чаще. И да, иногда заходят нарелы. Редко, но бывает.

— И что с ними происходит?

— Ничего. — Горрак поднял лапу. — Никто не тронет того, кто не хочет. Хочешь сидеть в углу и смотреть — сиди. Хочешь уйти — уходи. Никто не держит.

— А если... — Дреннек замялся. Хвост дёрнулся вбок, выдавая неловкость. — ...если кто-то из корр решит, что я ей интересен?

— Тогда она подойдёт и спросит. — Горрак пожал плечами. — Скажешь «нет» — она уйдёт. Правило железное: na-klash-na-gronk. Не хватай без слов. Нарушишь — вышибалы вышвырнут так, что до дома будешь ползти. И больше не войдёшь. Никогда. В любой qorr-grong любого полиса. Слухи среди наших разносятся быстрее, чем цирреки бегают.

— То же правило, что на фестивале?

— Конечно. — Горрак кивнул. — Qorr-grong — это маленькая Хленшара каждую ночь. Для тех, кому одного раза в год мало. А нам — мало. У нас kharn-khrash не ждёт расписания.

Дреннек рассмеялся — неожиданно для себя. Смех получился нервный, но настоящий.

— Вы невозможны.

— Мы корраги. — Горрак оскалился корраговской улыбкой, к которой Дреннек привыкал все девять лет и