Романский Петербург - Альберт Васильевич Летуновский

но и с глубокими культурными переменами. В обществе рос интерес к национальной истории и поиску самобытности. Одним из первых ответов на этот запрос стал руссковизантийский стиль, распространившийся в 1830-х годах при поддержке государства. Его главным идеологом был архитектор Константин Тон, видевший в сплаве византийских и древнерусских мотивов отражение особой исторической роли России. Внешне этот стиль сочетал строгие объёмы классицизма с насыщенными деталями, заимствованными из средневекового зодчества: закомарами, килевидными арками, узорными поясами. Государственные заказы закрепили за ним статус «официального» национального стиля, и его черты проявились в храмах, административных зданиях и даже железнодорожных вокзалах.

Однако к 1860-м годам предпочтения сместились. На смену обобщённому русско-византийскому направлению пришёл более детальный и ориентированный на исторические прототипы русский стиль (часто называемый псевдорусским). Теперь архитекторы стремились к точному воспроизведению конкретных образцов, в основном московского и ярославского зодчества XVI–XVII веков. Они внимательно изучали памятники, снимали обмеры, публиковали альбомы с зарисовками деталей. Это позволило достичь высокой степени достоверности: фасады из красного кирпича или белого камня украшались узорами, напоминавшими народную вышивку, кокошниками, витыми колонками и изразцами. Если в Москве ярким примером этого направления стал Исторический музей (архитектор В. Шервуд), то в Петербурге его наиболее полным воплощением стал храм Спаса на Крови (1883–1907), где каждая деталь – от форм куполов до мозаичных панно – отсылала к образам древнерусской архитектуры.

В это же время в Петербурге всё большее распространение получала неоготика. В XVIII веке слово «готический» использовалось довольно свободно – так могли назвать любую романтическую постройку со стрельчатыми арками, где смешивались западные и русские мотивы, как, например, в усадьбе Царицыно у Баженова. Однако во второй половине XIX века подход стал гораздо более точным. Архитекторы начали внимательно изучать европейские образцы, особенно французскую и немецкую готику, и воспроизводить их с большой детализацией. Это направление хорошо прижилось при строительстве католических и лютеранских храмов, а также особняков и общественных зданий, владельцы которых хотели подчеркнуть связь с европейской культурой. В городе появились доходные дома и частные усадьбы, фасады которых украшали стрельчатые окна с переплётами, остроконечные башенки (пинакли), ажурные аркатурные пояса и фигурная кирпичная кладка. При этом готику начали ценить не только за её внешний вид – её каркасная система с нервюрами и контрфорсами казалась логичной и технически прогрессивной. Эти идеи позже повлияли на архитекторов модерна на рубеже веков, для которых конструктивная логика стала основой эстетики.

Параллельно сохранялся интерес к китайской эстетике – так называемому шинуазри. Эта мода пришла из Европы ещё в XVIII веке, но во второй половине XIX столетия она снова стала популярной, особенно в оформлении интерьеров. В богатых особняках и дворцах создавались экзотические кабинеты, курительные комнаты и будуары, где царила атмосфера восточной сказки. Здесь не ставили цели добиться исторической точности – важно было создать определённое настроение. Типичными элементами стали изображения пагод и драконов, китайские пейзажи на шёлке, фарфоровые вазы с синей росписью, лаковые панно с золотом, шёлковые занавеси, а также мебель из бамбука или чёрного дерева с инкрустацией. Всё вместе складывалось в причудливый, романтичный мир, далёкий от подлинного Китая, но привлекательный своей декоративностью. Такие интерьеры часто появлялись в домах купцов и промышленников, чей бизнес был связан с торговлей с Азией, а также в дворцовых покоях, где хотели создать ощущение уединённого «восточного уголка».

В этом многообразии стилей заметное место занимало обращение к формам западноевропейской архитектуры, что было естественно для многонационального Петербурга. Немецкая лютеранская община, одна из самых крупных в городе, нуждалась в храмах, которые напоминали бы о традициях Северной Европы, – и это напрямую влияло на архитектурный выбор. Уже в 1830-х годах, ещё до расцвета эклектики, архитектор Александр Брюллов (брат художника Карла Брюллова) при проектировании лютеранской церкви Святых Петра и Павла (Петрикирхе) сознательно обратился к средневековому зодчеству Западной Европы, с которым исторически ассоциировалось лютеранство. Его работа стала первым в Петербурге примером «стиля круглых арок» в его неороманском варианте: классицистическая основа здания сочеталась здесь с мощными романскими арками и башнями.

Петрикирхе, построенная в 1833–1838 годах, следовала типичной для протестантских храмов схеме – это была однонефная базилика вытянутой формы. Главный акцент здания – глубокий арочный портал центрального входа. Две строгие башни по бокам, арочные окна и входы, а также аркада на втором этаже, напоминавшая галереи романских храмов, создавали узнаваемый средневековый облик. Брюллов сознательно отказался от классических колонн, заменив их простыми мощными пилонами, что усиливало ощущение романской основательности. Любопытная деталь: плоские крыши здания не характерны для северной романской традиции, но отсылают к итальянской архитектуре – такой компромисс был типичен для раннего этапа историзма.

Рисунок 19. Лютеранская церковь Петра и Павла, Невский пр. 22-24Б.

Изображение создано при помощи ChatGPT

Вместо обычных для той эпохи балочных перекрытий архитектор использовал в Петрикирхе крестовые своды – ключевой элемент романской архитектуры. Эта конструкция не только подчёркивала стиль, но и имела практическое значение. Для органной музыки, требующей объёмного и насыщенного звучания, такая акустика оказалась идеальной. Низкие басовые частоты, отражаясь от сводов, наполняли пространство глубоким звуком, а высокие регистры сохраняли чёткость. Таким образом, выбор крестовых сводов стал не просто отсылкой к прошлому, но и продуманным техническим решением, которое связало эстетику с функцией.

По мере развития историзма интерес к романским формам в Петербурге становился всё более детальным. Появились здания, где неороманский стиль был уже не компромиссом, а сознательным выбором. Таким образом, через запросы общин и общую логику эклектики романское наследие, переосмысленное в Германии как Rundbogenstil, обрело новую жизнь на берегах Невы. Его влияние можно увидеть не только в храмах, но и в вокзалах, общественных зданиях и даже доходных домах, где арочные окна и порталы создавали ощущение надёжности и связи с традицией.

Однако эклектика петербургской архитектуры второй половины XIX века этим не ограничивалась. В городской застройке можно было встретить и другие неостили, которые выросли из той же общей идеи исторической стилизации, заложенной «стилем круглых арок». Каждый из них взял за основу общий принцип, но развил его в своём направлении, сохраняя рациональный подход к композиции и удобству.

Неороманский стиль стал более точным и детальным. В нём использовались массивные пилоны, глубокие арочные порталы и многоярусные аркады, которые уже не смешивались с классицизмом, а стремились к воссозданию форм европейской романики.

Неовизантийский стиль также унаследовал от Rundbogenstil полукруглые арки, но обогатил их характерными элементами византийского зодчества: куполами на барабанах, мозаиками, полихромной каменной кладкой и резьбой. Если в 1830–1840-х годах Константин Тон создавал обобщённый