Гудибрас - Сэмюэл Батлер

отбросами. Когда

Не стало их, пришла беда:

Германец когти сгрыз до мяса.

Его сородич, гунн, припасы

Свои хранил под чепраком

И задницею грел. В таком

Он виде ел их. Но героя

Сказанья моего сырое

Мясцо устраивало, коль

Такое попадалось. Воль

Он навидался в разных странах.

Леблан, француз, оставил данных

Об оных множество, жену

Аж в Индии найдя. Войну

Наш Бруин лучше знал Леблана,

Напутешествовавшись рьяно.

Мой Орсин и Талгол всегда

Сражались, не разлей вода

Друг с другом были: пас медведя

Один; другой, о славе бредя,

Гражданский получить венок

Мечтал за то, что друга смог

Спасти[69], а так он был кинолог,

Наставник псов. Обоих долог

Был к славе путь. За пуритан

От сябров натерпелись ран

Они премного. От бурёнок

Талгол особенно, был звонок

Собачий лай, когда готов

Он был крушить их меж рогов.

Талгол хоть бился часто, чаще

Он побеждал, чем бился, аще,

Как олимпийский чемпион,

Натёрт льняным был маслом он.

И всё же много вдов оставил

Он на земле. Военных правил

Не нарушал он, кабанов

Травя. Особенно суров

Он был с коровами, пугая

Их кулаками. Дублем Гая

Его народ считал. Убил

Гай из Уорвика, кто сил

Имел во множестве, корову

Буланую, поддавшись зову

Народа[70]. С войском наш боец

Сражался блеющих овец,

Вроде Аякса с Дон Кихотом[71].

Мух над говядами, на вотум

Доверия от мясников

Ссылаясь, бил он, как врагов.

Он был бы повстречать в восторге

Дракона, как Святой Георгий.

Ни мор, ни доктора́ числа

Такого, как Талгол, хоть зла

Он не творил, в ад не сослали.

Он полубогом был, в серале

Зачатым олимпийском, чтоб

Героем стать. Он бил то в лоб

Врага, то в пах. Познали тыщи

Его кувалды-кулачища.

Как Цезарь и Помпей, он брал

Количеством. Из них справлял

Триумфы каждый, людям лица

На двухколёсной колеснице

Показывая. А Талгол

Был скромен, хоть в бой многих вёл.

Итак, теперь черёд Магнано.

Он воин был великий, рано

Познавший славу. Бился он

И с Орсином, но тот сражён,

Как остальные, не был. Вепрем

Он слыл во пре, что свой лишь дебрям.

Аякса семислойный щит

Держал он, что легко крушит

В сраженье все щиты другие,

Как будто мощью из куги и

Соломы те. Его кулак

Медь пробивал и гнул, как злак.

В оккультных сведущ он науках,

Как Роджер Бэкон[72], в тяжких муках

Создавший медную башку,

Что знала всё. Я нареку

Его здесь Мерлином. Он магий

Друг, как и тот, хоть крут в отваге.

Он знал всё про небесный свод

И ничего про жизнь, забот

Исполненную. Цвет различный

Он принимал и свекловичный

Любил особенно. Святым

Прикинуться мог. Зря мы льстим

Себе, что личность постоянна.

Как дьявол, лик менял Магнано.

Он автором был всех машин

Убийства. Пушка, карабин

И бландербасс[73] – изобретенья

Его. Страну всю взбутетеня,

Он изобрёл доол[74], с концов

Обоих громкий. Медник шов

На олове с его подачи

Паяет, блюда все портача.

Он здесь вооружён копьём

И пикой. Мы второю бьём,

А первое бросаем. В войске

Он стал своим, дерясь геройски,

Когда же драпало оно,

Он вбит был в землю, как бревно.

Любил он Труллу. Той прикрасы

Сияли посильней кирасы.

Ей был известен произвол,

Как Жанне д’Арк и нашей Молл[75].

Она прошла с Магнано трубы

Все медные. Такой голубы,

В несчастьях верной, свет не знал.

Она, короче, идеал

Собой являла. Если дело

В осаде было, то терпела

Она все трудности и в брешь

Стремилась первой. Если флешь[76]

Магнано брал, она с ним рядом

Сражалась. В общем, всем отрядом

Командовала вместе с ним.

Об амазонках мы вершим

Свой вывод по Пентесилее[77].

Так вот она сражалась злее.

Я знаю, критики вскричат:

«Какой позор!» С голов до пят

Быть женщины должны примером

Домашности, а их манерам

Противоречит меч. Знал Рим,

Мол, много разных дам, но им

Всем воспрещалось Геркулесом,

Коль надо, клясться[78]. Страшным весом

Лежит сей предрассудок на

Английских дамах. Ни одна

Не станет биться против турок.

Сидеть на спинах их каурок

Ногами в сторону одну

Их научили. На кону

Когда стояла жизнь, скакали

Они, как все[79]. Для тонких талий

Меч упражненье лучше всех.

Армиду вспомните, не грех

Напомнить и про Фалестриду[80]

Иль Родалинду, кто сильфиду

Являла, захотев возлечь

С героем Гондибертом. Меч

Всегда при ней был. Тот же верен

Остался Бирте, бич царевен[81].

Там сэр Уильям написал

Ещё, что никакой вассал

Не может править без вниманья

К поэзии. Снять одеянья

С природы можно и нагой

Её оставить, но герой

К поэзии обычно нуле-

Вым всё ж горит пристрастьем. К Трулле

Вернёмся. Вам придётся всем

Принять на веру то, что вем,

Поскольку верят без изъятья

Все вракам, если те в печати.

А если нет, мои слова

Жизнь подтвердит, она права.

Шёл следующим Цердон бравый,

Себя покрывший бранной славой.

Великий Цердон, так народ

В балладах Цердона зовёт,

Как Геркулес, всегда вступался

За слабых он. Коль обувь с галса

Сбивалась, он её чинил

Набойками, что было сил.

Начитан мало, он баллады

Те игнорировал, и смлада

Носил с собой сапожный нож,

Что пробивал щиты из кож.

Он в этом равен был Аяксу,

Хоть чтил и шило он, и ваксу.

Его далёкий предок был

Под Троей, и немало шил

Его ступилось с той осады.

Победам греки были рады,

Но больше обуви, когда

Она, словно кремень, тверда.

Когда сапожник был в ударе,

То мог чинить крыла таларий[82].

Он, как его потомок, зван

Был сразу в лагерь пуритан,

Но обувь, что он правил, вскоре

Из моды вышла. Траекторий

Судьбы нельзя предугадать.

Тогда он записался в рать.

Он грамотным был, даже, вроде,

Был силен в устном переводе,

Но больше в проповедях. Те

Его тянули к высоте.

Он в диспутах всегда был первым,

Когда их не было, он нервам

Давал немного отдохнуть,

И кротче овна был, что в путь

На алтаре идёт последний.

Чужих не принимал он бредней

И мнение своё с ножом

Отстаивал, колясь ежом.

Последним Ко́лон шёл, конюший

По должности. Изрядной тушей

Он обладал. Жесток с людьми

Он был и мягок с лошадьми.

Кентавром должен был родиться

Он в древности, свои копытца

Направив на порочный люд.

Он слит с конём